З.А. Чеканцева

Антропологическая история как междисциплинарное исследовательское поле: возможности и пределы.

 

Всемирная история - необъятное исследовательское пространство, которое сегодня в условиях глубокой "когнитивной переориентации" нуждается в обновлении. Это предполагает не только развитие уже имеющихся подходов, но, прежде всего,  активное освоение и "изобретение" новых. Мир изменился, но многие наши обществоведы, включая историков, все еще остаются пленниками традиционного  мышления. Поскольку переводятся работы западных интеллектуалов двадцати–тридцатилетней давности, происходит  консервация стереотипных схем исторического знания, которые продолжают транслироваться в образовании, формируя  базу, которая обеспечит нам отставание в интеллектуальной сфере на десятилетия.

В XX веке своеобразной лабораторией инноваций стала антропологически ориентированная история. Можно сказать, что в международной историографии, включая  отечественную, сложилась традиция исторической антропологии. Попытки обсуждения этого явления предпринимались многократно, но они недостаточны. В недавних интервью два выдающихся медиевиста, каждый из которых внес существенный вклад в становление и развитие антропологически ориентированной истории, Жак Ле Гофф и Арон Яковлевич Гуревич, на вопрос, что такое историческая антропология ответили, что это проблема, которая требует специального изучения и обсуждения[1].

Для этого историографического явления до сих пор нет устоявшегося названия. Доминирует - историческая антропология, но говорят об антропологически ориентированной истории, этнологизированной истории или антропологической истории. Это "плавающее" название феномена говорит о многом, в первую очередь о неустойчивости его дисциплинарного статуса. Философы, например, склонны считать историческую антропологию разновидностью прикладной антропологии, входящей в культурную антропологию наряду с религиозной, психологической и возрастной[2]. Насколько мне известно, в вузах России культурная антропология преподается как этнология, т.е. как теоретическая часть этнографии, которая в отличие от истории исследует социокультурную жизнь общностей преимущественно в статике, в синхронии.

Между тем, очевидно, что историческая антропология это важная составляющая современного исторического знания, отличающаяся от этнологии-этнографии. Свидетельство тому десятки новаторских конкретно-исторических исследований, очень разнородных по предмету, методам, исследовательским стратегиям, процедурам и т.п. Их авторы сегодня признанные мэтры исторической науки. Если назвать самых знаменитых это Йохан  Хейзинга, Марк Блок, Люсьен Февр, Жорж Лефевр, Норбер Эльяс, Филипп Ариес, Жорж Дюби, Эмманюэль Ле Руа Ладюри, Жак Ле Гофф,  Жак Делюмо, Натали Земон Дэвис, Роберт Дарнтон, Карло Гинзбург, Жак Ревель, Эдвард Палмер Томпсон, Морис Огюлон, Ален Корбен, Лев Платонович Карсавин, Арон Яковлевич Гуревич.  Очевидно и определенное институциональное оформление исторической антропологии: специальные журналы, альманахи, кафедры, институты.  В России это альманах "Одиссей", центр "исторической антропологии" в Институте всеобщей истории РАН, возглавляемый А.Я. Гуревичем, коллеги и ученики Ю.Л.Бессмертного, Центр "исторической антропологии" им. Марка Блока в Российском государственном гуманитарном университете. Два года назад в РГГУ открыли институт Русская антропологическая школа (РАШ), где работают главным образом филологи и литературоведы. Их программа предполагает широкую методологическую подготовку/переподготовку гуманитариев на основе антропологического подхода, который они считают наиболее перспективным  сегодня и в ближайшем будущем. Есть даже  учебное пособие для студентов под названием "Историческая антропология", написанное питерским историком М.М. Кромом[3].

Несмотря на большой интерес к этой традиции историописания статус исторической антропологии в исторической науке остается маргинальным. "Историческая антропология, - пишет, например Д. В. Михель, – сегодня существует скорее как интеллектуальное течение, чем департаментализированная область в рамках истории"[4]. Во Франции ряд специалистов, в частности, Роже Шартье, тоже говорят о недостаточной институционализации исторической антропологии. Возможно, все дело в том, что это "сложная история", как недавно назвал ее французский историк Анри Бюргьер[5], который одним из первых наряду с Альфонсом Дюпроном и Филиппом Ариесом попытался ответить на вопрос, что же такое историческая антропология. Тем не менее, антропологическая история существует не только как интеллектуальное течение, но и как исследовательская практика историков, обладающая большим обновляющим потенциалом.

В литературе об исторической антропологии размышляют в основном как об особом историографическом направлении, которое имеет общие черты и специфику в историографических традициях разных стран (наряду с другими, которые обычно в различной последовательности перечисляются через запятую, такими как история повседневности, история ментальностей, гендерная история, интеллектуальная история, социальная история и т.п.). При этом не вполне ясно, что мы сегодня понимаем под "историографическим направлением"[6].

Так представлена историческая антропология и в учебном пособии М.М. Крома. Отдавая должное систематизаторским усилиям автора, надо сказать, что в книге формирование этого "направления" слабо вписано в контексты интеллектуальной истории XX  века, из нее трудно понять причины его успеха. Кроме того, в этой работе  отсутствует анализ темы времени в антропологически ориентированных исторических исследованиях, что мне представляется, возможно, самым важным из того, что сделали историки, совершенствуя в XX веке историческое познание. Разумеется, осмысление процесса становления антропологической истории требует обстоятельного специального исследования. Выскажу лишь некоторые соображения по этому поводу.

Широко распространенное мнение о том, что историческая антропология -это "продукт" преимущественно французской исторической мысли, на мой взгляд, является упрощением. Хотя основателем "исторической антропологии" по праву считается Марк Блок[7].  Историческая антропология формировалась в качестве особого исследовательского полюса длительное время в международной историографии. Интерес к человеческому содержанию истории проявляли уже просветители и романтики, но особенно он усилился с конца XIX века. Вряд ли верно понимать антропологическую историю лишь как результат взаимовлияния или синтеза истории и антропологии[8]. Структурная антропология Леви Стросса, стала своего рода точкой отсчета  для многих историков–новаторов, но значительную роль в оформлении и укреплении антропологически ориентированной истории сыграли контакты историков не только с антропологией, но и с философией, историей науки, географией, социологией, психологией, экономикой, семиотикой, лингвистикой. Тексты, созданные в традиции антропологической истории[9] убеждают в том, что в последние десятилетия прошлого века это исследовательское поле аккумулировало значительную часть новых идей, появившихся в гуманитарном знании. Тем не менее, решающим было внутреннее стремление исторического сообщества к совершенствованию исторического познания.

Известно, что в двадцатом столетии историописание претерпело существенные трансформации, которые переформатировали базовые аксиомы ремесла историка. Радикально переосмыслен культурный статус прошлого, значение архива, источника и роль историка как познающего субъекта, обновились представления о возможностях "игры" с масштабом анализа в процессе исторического поиска, впервые историки задумались о текстуальном измерении (письме) исторической науки, яснее стала гипотетичность любого осмысления явлений прошлого, потенциальный характер целостности истории. Значительный вклад в обновление историописания внесли французские историки, в том числе, объединившиеся вокруг журнала "Анналы", однако различные варианты идей, которыми руководствовались эти историки, почти одновременно появлялись и в других странах: Англии, России, Германии, Италии, США. В начале третьего тысячелетия, пережив интеллектуальную революцию 1960-1980-х годов, прагматический и культурный повороты 1990-х, профессиональное  историческое сообщество, сохраняя тенденцию к антропологизации истории, напряженно ищет способы легитимации собственной познавательной деятельности[10]. При этом в лучших своих работах историки демонстрируют эвристические возможности нового понимания соотношения  между теорией и практикой, которое оформилось в XX веке. Если раньше практику понимали либо как применение теории, либо как то, что само создает теорию, то сегодня отношения теории и практики все чаще лишены подобной тотализации и выглядят более фрагментарно. По словам Ж. Делеза "практика оказывается совокупностью переходов от одного пункта к другому, а теория – переходом от одной практики к другой". Никакая теория не может развиваться, не наталкиваясь на какую-то преграду и нужна практика, чтобы эту преграду преодолеть. Иными словами, теория сегодня – это своего рода "ящик с инструментами". Историки изобретательно комбинируют имеющиеся в их распоряжения средства в целях решения конкретных исследовательских задач. При этом набор этих средств, также как вопросник к документам, который составляет историк в процессе формирования замысла работы, способен определить только сам исследователь. Личностное определение методологической позиции, выбор теоретического языка становится  сегодня нормативным.

В  этой трансформации исторического знания  трудно переоценить роль междисциплинарных связей истории и других наук о человеке, которые усложнялись на протяжении всего прошлого века.[11] В результате в XX веке историческое познание стало частью гуманитарного дискурса, в полной мере демонстрируя глубину и принципиальный характер перемен, происходящих в гуманитарии. При этом следует учитывать, что  междисциплинарное взаимодействие развивается отнюдь не случайно. Оно приобретает смысл  лишь в определенной интелектуальной атмосфере, характерной для среды, в которой это взаимодействие осуществляется.

Анализ процессов, происходящих в социальных науках убеждает в том, что  "лингвистический поворот" 1970-х гг. - один из последних всплесков формирующейся с начала века лингвистической парадигмы в гуманиратном знании[12]. Прагматический поворот, связанный с переосмыслением Практики с большой буквы, имевшей вполне определенное значение в марксизме, тоже наметился уже в межвоенный период[13]. Интерес к субъекту периодически усиливался и затем вновь ослабевал в гуманитарном знании[14]. Да и основы теории исторического познания[15],   выгодно отличающиеся от  современных споров о "фактах " и "фикциях" были сформулированы еще в середине XIX века[16]. Словом, интеллектуальная история XX века, составной частью которой является историография, развивалась, как и история в целом, отнюдь не линейно, от простого к сложному, но как серия заколдованных кругов, которые историки пока еще далеко не разгадали.  Или, если использовать метафору Ф.Броделя, как испанская процессия, которая делая два шага вперед тут же делает шаг назад.

Особенно много историки сделали для осмысления природы темпоральности.  Они не только вслед за философами и социологами осознали разницу между временем календарным и историческим, но тщательно проработали в своих исследованиях мысль о том, что различные формы темпоральности (прошлое, настоящее, будущее) могут присутствовать одновременно в каждый данный момент времени. Это позволило по-другому взглянуть на отношения прошлого и настоящего. Включить в эти отношения людей, в том числе самих историков. И схватить "время истории" в зазоре между "опытом прошлого" и "горизонтом ожидания", которые всегда присутствуют в социальном мире. Кроме того, в многочисленных конкретно исторических исследованиях показано, что не только различные явления исторической реальности развиваются в разных ритмах, но и режимы темпоральности, или историчности сами по себе изменчивы, что историк не может относиться к временным характеристикам как к объекту, как к чему-то предзаданному[17].

Подход к  исторической антропологии с  эссенциалистскими мерками классической науки (т.е. попытка определить ее содержание по предмету или методу) малопродуктивен, поскольку она представляет собой, прежде всего культурную практику современного историка-исследователя. Важнейшая характеристика этой практики – ее междисциплинарный характер. При этом междисциплинарность следует понимать не как объединение наук о человеке под эгидой истории или вокруг определенной методологии и не как результат некой искусственно созданной междисциплинарной ситуации. А прежде всего как процесс междисциплинарного взаимодействия, который позволяет историкам обогащать свою интеллектуальную культуру, расширять горизонты мысли, воображения, любопытсва, и в конечном счете совершенствовать профессиональное мышление. Только в этом случае историк, заимствуя у других наук концепции, проблематику, методы нового прочтения социальных реалий,  способен креативно перерабытывать все это в русле своей  "дисциплины", т.е, учитывая и одновременно видоизменяя в ходе исследовательской практики дисциплинарные нормы, правила, специфику репрезентации/аргументации.

Антропологическая история (историческая антропология) может быть осмыслена как междисциплинарное исследовательское поле, где работает профессиональный историк, размышляющий о человеке/людях во времени, включая их во все возможные контексты. Антропологически ориентированная история изучает "телесность" и сознание людей во всех его "формах", их поведение и связи (со средой, друг с другом и социумом в целом) в  конкретном времени-пространстве. Причем, не только в диахронии и синхронии как было до недавненго времени: историки научились в материале показывать сложное одновременное сосуществование разных модальностей темпоральности. Историческая антропология предстает как другое видение истории, соответствующее современному "режиму рациональности" и манифестирующее иной тип исторического мышления (отличный от позитивизма/ историзма XIX века). Такое мышление является дисциплинарной матрицей новой (другой) историографии, которая задает параметры исторической дисциплины,  во многом определяющие ее современный облик[18].

При таком подходе тематическое поле исторической антропологии составляют история ментальностей, история повседневности, новая политическая история, новая социальная история, новая биография, гендерные исследования, новая интеллектуальная история, новая культурная история. Все эти модификации антропологически ориентированных исследований, так или иначе, пересекаются с микроисторией как особой исследовательской практикой. Я отдаю себе отчет в том, что это  расширительное понимание антропологически ориентированной истории. Но у меня есть ощущение, что именно на этом междисциплинарном пространстве сегодня пересекаются все существующие разновидности  "новых" историй. У каждой из них, безусловно, есть своя специфика, но общий интерес к выявлению человеческого содержания исторического и общее другое видение истории сохраняется.

В России историко-антропологические исследования пока преимущественно развиваются как вариант истории ментальностей, причем  в том виде, какой был предложен Люсьеном Февром[19]. В его программе большая роль отводилась психологии. В сущности, в данном случае речь идет о позитивистском варианте истории ментальностей, который подвергся критике во французской историографии еще в конце 80-х годов прошлого века. Сегодняшняя историческая антропология в  зарубежной историографии, скорее развивает программу Марка Блока[20]. Историки изучают не только представления (а если изучают, то не ради самих представлений)[21], они исследуют различные исторические формы социальных и культурных практик.

Это история манер и культурных норм, история властных и телесных практик, история желаний, "взгляда", жестов, история практического генезиса той или иной социальной группы, исследования частной жизни, история тела,  протеста, памяти, письма и чтения,  литературных практик, способов интерпретации и т.п.[22] В свете этих исторических исследований все то, что обозначается понятиями власть, знание, общество, класс, страта, личность, индивид, социальная норма, предстает как исторически меняющиеся конфигурации повседневных практик.

Историко-антропологические исследования до сих пор хронологически продолжают связывать преимущественно со средними веками. Между тем, еще в конце 1980-х, стало ясно, что история западноевропкейского Старого порядка, т.е. XVI–XVIII веков и история французской революции активно переписывается в историко-антропологическом ключе. С начала 1990 х годов французские специалисты по истории XIX в.  активно переосмысливают это время в рамках антропологически ориентированной истории (хотя многие из них эксплицитно не идентифицируют себя с этим "направлением"). То же происходит в современной (новейшей) истории.[23].

Обновляющие возможности историко-антропологического подхода очевидны. ни могут быть использованы при изучении любого исторического периода и любого региона или страны. Основные ограничения:1. Нужна хорошая источниковая база (архивы плюс новый подход к источникам) 2. Иное историческое мышление: открытое, полифоничное, междисциплинарное, аналитическое, "изобретательное" в поисках средств репрезентации собранного материала,  вместе с тем, академическое, т.е. включающее в себя доскональное знание основ ремесла историка.



[1] Одиссей. Человек в истории. 2004. М. 2004.

[2] См., например, Гурин С.П. Маргинальная антропология. Рунет. Сайт "Антропология". "Культурная антропология, - пишет автор, ссылаясь на внушительный список литературы , – исследует духовные феномены и применяет в основном описательные методики. Ее предмет — образ человека в различных культурах и исторических эпохах, культурная эволюция человека в истории. Культурная антропология включает в себя историческую, религиозную, психологическую и возрастную антропологию".

[3] Кром М.М. Историческая антропология. СПб. 2004 .

[4] Михель Д.В.  Власть, знание и мертвое тело:  историко-антропологический анализ атомических практик на Западе в эпоху ранней современности// Логос. 2003. № 4-5 (39). С.219-233.

[5] Бюргьер А. От серийной к комплексной истории: генезис исторической антропологии// Homo Historicus. К 80-летию со дня рождения Ю.Л.Бессметрного. Книга 1. М. 2003.

[6] Критерии выделения таких направлений всегда были размыты. Сегодня, когда проблематизированы не только базовые категории исторического познания, такие как эволюция, прогресс, социальное, универсальное, но  даже способы мыслить, логические основания мышления этот вопрос еще более усложнился.

[7] Неоцененная по достоинству при жизни автора, книга  М. Блока о королях-чудотворцах приобрела широкую популярность среди исследователей лишь в 70-80-е годы.

 

[8] См., например,  Ле Гофф Ж. Другое Средневековье: Время, труд и культура Запада. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2002. С.200 –210.

 

[9] См. библиографию Кром М.М. Указ. соч., с.142-156.

   [10] Историческое сообщестово осознало теоретичность своего ремесла. Об этом свидетельствуют не только конкретно-исторические исследования, но и многочисленные историографические труды нового типа, в которых историки,  анализируют теоретические проблемы исторического познания. Примечательно в этой связи заключение одного из создателей новой философии истории голландского философа Франка Анкерсмита: "Ясно и имлицитно формулировать общие правила, в соответствии с которыми должны быть сделаны решающие соображения в историографических дебатах – это задача не философа истории, но историков". Ф. Анкерсмит. История и тропология: взлет и падение метафоры. М. 2003. С.216.

[11] См., например, Репина Л.П. От междисциплинарности к трансдисциплинарности. Уроки истории // Междисциплинарные подходы к изучению прошлого: до и после "постмодерна". М. 2005.

[12] Копосов Н.Е. Замкнутая вселенная символов // Копосов Н.Е. Хватит убивать кошек! М. 2005.

[13] Волков В.В.О концепции практик в социальных науках // Социологические исследования, 1997, № 6.

[14] См., например, Чеканцева З.А. Субъектный подход к истории в российской историографии:традиция и современность // Дискурс, 1997 № 5-6.

[15] То, что французы в начале прошлого века нарекли эпистемологией.

[16] См., например, Дройзен Й.Г. Историка. СПб. 2004. (первая немецкая публикация 1858 г.)

[17] Hartog Francois. Regimes d’historicite. Presentisme et experiences du temps. Paris: Editions du Seuil, 2003.

[18] О. Гавришина. История и теория, или современный образ исторической дисциплины

Рец. на кн.: Тош Д. Стремление к истине. М., 2000; Про А. Двенадцать уроков по истории. М., 2000 // Новое литературное обозрение 2002 № 54

[19] Люсьен Февр. История и психология. Общий взгляд (1938) // Февр Люсьен. Бои за историю / Пер. с фр. М.: Наука, 1991. С. 97—108; Он же. Чувствительность и история. Как воссоздать эмоциональную жизнь прошлого // Там же. С. 109—125.

 

[20] См. об этом. Бюргьер А. Историческая антропология и школа "Анналов"//  Антропологическая история: подходы и проблемы. Материалы российско-французского научного семинара. Часть II. М. РГГУ. 2000.

[21] В этом контексте понятна мысль Р. Шартье о том, что история ментальностей "перестала быть формой практического исторического исследования", ее вобрала в себя, несколько видоизменив, новая культурная история. Роже Шартье. Post scriptum, или Двадцать леь спустя ( ответы на вопросы редакции "НЛО") // Новое литературное обозрение, 2004, № 66,

[22]См., например, Elias N. The Civilizing Process. Vol. I, The History of Manners. / Trans. T. Jephcott. London: Blackwell, 1978; Foucault M. Discipline and Punish: The Birth of Prison. / Trans. A. Sheridan. New York:Pantheon, 1977; Thompson E. The Making of English Working Class. London: Gollancz, 1977; A History of Private Life, vols 1-5. / Ed. P. Aries and G. Duby. London: Belknap Press, 1988 .Chartier R. Cultural History: Between Practices and Representations. / Trans. L. Cochrane. Cambridge: Polity Press, 1988; Burke P. The Fortunes of the ‘Courtier’. Cambridge: Polity Press, 1995; Greenblatt S. Reneissance Self-Fashioning from More to Shakespere. Chicago: Chicago University Press, 1980; The New Cultural History.  / Ed. L. Hunt. Berkeley: University of California Press, 1989

[23] Например, можно назвать две книги Тамары Кондратьевой по советскому периоду: 1. T. Kondratieva.

 Bolcheviks et jacobins. Itinéraire des analogies. Bibliothèque Payot. Paris.1989.  Историко-антропологическое исследование ментальности русских революционеров, включая большевиков.. 2. T. Kondratieva. Gouverner et nourrir. Du pouvoir en Russie XVIe–XXe  siècles. Paris. Editions Les Belles Lettres. 2002. Историко-антропологическое исследование властных практик в нашей стране

 

 

Опубликовано в: Новый образ исторической науки в век глобализации и информатизации. - М.: ИВИ РАН, 2005.