А. Гуревич. Марк Блок и «Апология истории»

Блок
Биография ученого — в его идеях, открытиях, книгах, учениках. Однако биография Блока этим не исчерпывается. Все, кто знал его, отмечают исключительную цельность личности: ученый и человек были нераздельны. Выдающийся историк, он был вместе с тем гражданином и патриотом. Отдав свой ум и исследовательский темперамент всемирной «республике ученых», он отдал жизнь родине, и имя его числится в пантеоне героев французского Сопротивления.
Марк Блок родился 6 июля 1886 г. в Лионе, в семье университетского профессора. Его отец, Гюстав Блок, был в свое время известным специалистом-античником. Впоследствии Блок неоднократно отмечал большое влияние отца на формирование его интереса к истории. Не без гордости вспоминал он о том, что его прадед был солдатом революционной армии в 1793 г. Республиканская и патриотическая традиция, по его собственному признанию, оказалась не менее существенным фактором в формировании его мировоззрения, чем традиция академическая.
Годы ученья в парижской Высшей Нормальной школе (1904—1908) и занятий историей и географией в Лейпциге и Берлине (1908—1909) были важным этапом подготовки Блока-медиевистя. С 1912 г. он преподает в лицеях Монпелье и Амьена. В 1913 г. появляется его первая монография «Иль-де-Франс: Страна вокруг Парижа» (L'lle-de-France: Les pays autour de Paris). На протяжении всей первой мировой войны он находится на военной службе, дослужившись до чина капитана и получив несколько боевых наград.
После демобилизации Блок преподает в Страсбургском университете, в то время — важном центре научной и интеллектуальной жизни Франции. С 1936 г. он — профессор экономической истории в Сорбонне. Наиболее продуктивный период его научной деятельности охватывает двадцать лет, с 1919 по 1939 гг. В эти годы выходит ряд его монографий по истории средневековой Европы: «Короли и сервы — глава из истории периода Капетингов» (Rois et serfs — un chapitre d'histoire capetienne, 1920), «Короли-чудотворцы» (Les rois thaumaturges, 1924), «Характерные черты французской аграрной истории» (Les caracteres originaux de 1'histoire rurale franchise, 1931) — курс лекций, прочитанных Блоком в Институте сравнительного изучения культур в Осло, наиболее капитальная из его работ «Феодальное общество» (La societe feodale, 2 vols, 1939, 1940), множество статей и рецензий. Блок выдвигается на одно из первых мест не только во французской, но и вообще в западной медиевистике.
Однако ему было чуждо стремление довольствоваться исследовательской и профессорской работой, — сознавая глубокое неблагополучие в состоянии современной ему исторической науки, он ставит перед собой задачу сломать сложившиеся и устаревшие традиции и открыть перед ней новые перспективы. Огромной удачей было его сближение с другим выдающимся французским историком — Люсьеном Февром, который так же, как и Блок, был движим стремлением радикально обновить «ремесло историка». Плодом их совместных усилий было основание в 1929 г. журнала «Анналы экономической и социальной истории». Друзья и единомышленники общими силами издавали журнал вплоть до начала второй мировой войны, когда его публикация временно прервалась.
Не оставался Блок в стороне и от общественной жизни. Он активно сочувствовал Народному фронту в 1936—1938 гг., настаивая и в эти годы и позднее на необходимости реформы высшего образования во Франции. Сохранившиеся от этого времени письма Блока свидетельствуют о попытках его и Февра установить научное сотрудничество с историками других стран, — им была чужда тенденция замкнуться в мирке национальной историографии.
В августе 1939 г. Блок вновь мобилизован в армию, вместе с нею переживает разгром 1940 г. и дюнкеркскую эвакуацию на Британские острова. Свое отношение к этим трагическим событиям он выразил в книге «Странное поражение» (L'etrange clefaite, написана в 1940 г., опубликована посмертно в 1946 г.). В этой книге Блок, не ограничиваясь критикой военных руководителей Франции («командование стариков»), не понимавших отличий второй мировой войны от первой и продемонстрировавших свою неспособность организовать отпор гитлеровскому вторжению, ищет более глубокие источники краха Третьей республики и подвергает «экзамену совесть француза». Он указывает на классовый эгоизм французской буржуазии и представителя ее интересов — правительства «мюнхенцев», которое отказалось честно определить цели войны. Однако причины трагедии, свидетелем и участником которой он стал, Блок анализировал преимущественно в интеллектуальном и психологическом аспектах. С болью писал он: «Я принадлежу к поколению с нечистой совестью». «Пусть дети наши простят нам кровь на наших руках!» В будущей Франции, когда она возродится, геронтократию (господство старцев) должна сменить республика молодых. Но для этого новому поколению необходимо извлечь все уроки из прошлого и избежать ошибок отцов. Ныне (в 1940 г.), пишет Блок, французы находятся в отвратительном положении: судьба родины перестала зависеть от них самих, и им приходится уповать на военные успехи союзников. Но Блок верит, что возрождение Франции лишь откладывается. Это возрождение немыслимо без самопожертвования, подлинная национальная независимость может быть завоевана только самими французами.
Мысли Блока о необходимости коренной реформы французского образования, в которой он видел одно из условий обновления моральной атмосферы во Франции, оказались удивительно злободневными четверть века спустя, когда страну потрясли мощные выступления студенческой молодежи. Плоть от плоти академической элиты, Блок безусловно не принадлежал к тем университетским «мандаринам», на которых обрушили свой гнев мятежники Сорбонны в 1968 г. Достаточно вспомнить одну из его излюбленных формул: «Нет ничего худшего для педагога, чем учить словам, а не делам».
«Апология истории», над которой Блок работал в 1941—1942 гг., несет на себе отпечаток того трагического времени. По собственному его признанию, книга возникла как «противоядие», в котором он «среди ужасных страданий и тревог, личных и общественных», пытался «найти немного душевного спокойствия». Обращаясь к Л. Февру, Блок замечал: «Долгое время мы вместе боролись за то, чтобы история была более широкой и гуманной. Теперь, когда я это пишу, общее наше дело подвергается многим опасностям. Не по нашей вине. Мы — временно побежденные несправедливой судьбой. Все же, я уверен, настанет день, когда наше сотрудничество сможет полностью возобновиться, как в прошлом, открыто и, как в прошлом, свободно» ( Bloch M Apologie pour 1'Histoire ou Metier d'Historien. Paris. 1961. P. VII. ).
Но «Апология истории» — не попытка укрыться в трудную годину от бедствий, нависших над историком и его страной. В своей книге Блок видел средство борьбы за идеи, которые он отстаивал на протяжении всей жизни. Проблема оправданности истории — это проблема всей современной цивилизации, оказавшейся под угрозой гибели в результате вспышки гитлеровского варварства. Два вопроса поставлены перед историком. Один — ребенком, сыном: «Папа, объясни мне, зачем нужна история?» Другой — французским офицером в день вступления немцев в Париж: «Надо ли думать, что история нас обманула?»
Блоку не удалось завершить книгу, но ответ на эти вопросы он все же дал. Ученый ответил не только своей последней рукописью, но и самою жизнью.
Некоторое время после поражения он преподавал в Страсбургском университете, переведенном в Клермон-Ферран, затем в Монпелье. Но работать в оккупированной Франции как историку и профессору у него не было возможности. Он получил приглашение переселиться в Алжир или в Соединенные Штаты и тем самым избавиться от преследований, угрожавших ему как представителю «неарийской расы» («Я еврей, — писал Блок, — но не вижу в этом причины ни для гордыни, ни для стыда, и отстаиваю свое происхождение лишь в одном случае: перед лицом антисемита») ( Вlосh, М. L'etrange defaite. Palis, 1957. P. 23.). Его библиотеку украли немцы. О возвращении в Сорбонну не могло быть и речи. Он был вынужден отказаться от участия в редактировании «Анналов», выходивших в период оккупации нерегулярно, в виде сборников, однако продолжал печататься под псевдонимом М. Фужер.
Но Блок уже избрал для себя иной путь, единственный, по его убеждению, в момент национального унижения его родины. Связь с жизнью, с современностью всегда оставалась характернейшей чертой этого специалиста по истории далекого средневековья. Но то не был интерес бесстрастного стороннего наблюдателя — Блок, переживавший трагедию Франции как свою личную трагедию, не мог не вмешаться в ход событий и не принять в них самое активное участие. Натура борца, проявлявшаяся в нем ранее в кипучей деятельности, направленной на преобразование исторической науки, теперь искала себе иного выхода. Наблюдая хладнокровие Блока во время бомбардировки, один молодой офицер сказал ему: «Существуют профессиональные военные, которые никогда не станут воинами, и есть штатские люди — воины по натуре, вот вы — воин». Блок не возражал против подобной оценки. «Вопреки обычному предрассудку, — писал он, — привычка к научным поискам вовсе не так уж неблагоприятна для того, чтобы спокойно принять пари с судьбой». И Блок бросил ей вызов.
Уже в Клермон-Ферране и Монпелье он устанавливает контакты с первыми группами борцов за свободу. «Самый старый капитан во французской армии» (как он сам себя называл) вступил в ряды движения Сопротивления. С 1943 г. он полностью отдается борьбе с нацистскими оккупантами и становится одним из руководителей подпольного движения патриотов на своей родине — в Лионе, членом региональной Директории Сопротивления. «Арпажон», «Шеврез», «Нарбонн», «Бланшар» — под этими кличками смело действовал немолодой и не очень здоровый физически человек, отец шестерых детей, ставший бойцом подпольной освободительной армии. Его товарищи по борьбе не знали его гражданской профессии, но они восхищались мужеством, методичностью и организованностью этого невысокого подвижного человека, глаза которого лукаво поблескивали сквозь большие очки. И в этот период Блок не оставляет пера. На выставке, посвященной его памяти в Парижской Школе высших исследований в социальных науках (май 1979 г.), среди других документов были представлены сочинения Блока — борца Сопротивления: сатирическая поэма, высмеивавшая неудачливого генерала, памфлет «Доктор Геббельс анализирует психологию немецкого народа».
В марте 1944 г. Блока схватили гестаповцы. Он стойко выдержал жестокие пытки, не раскрыв ни имен, ни явок. 16 июня он был расстрелян недалеко от Лиона вместе с группой патриотов. Последние его слова были: «Да здравствует Франция!»
Завещание Марка Блока, датированное 18 марта 1941 г., завершается так: «Я умираю, как и жил, добрым французом». На могильном камне он просил вырезать: «Dilexit veritatem» («Он любил истину») ( Мы не знаем непосредственных причин, побудивших Блока составить завещание, — общая ситуация в оккупированной Франции в 1941 г. достаточно к этому располагала. Дата, которой оно помечено, приблизительно совпадает с временем начала работы над «Апологией истории». Перед нами два завещания Блока: личное и научное. ).
I
«Апология истории» занимает особое, если не сказать — исключительное, место в обширной литературе, посвященной проблематике исторического знания.
Обычно произведения этого жанра пишутся не профессиональными историками, а философами. Историк-исследователь, как правило, слишком поглощен своими специальными вопросами, чтобы всерьез заняться более общими и широкими проблемами исторического познания; к тому же он не всегда достаточно подготовлен, чтобы квалифицированно о них рассуждать. И если не раз высказанное мнение о том, что дело историка — изучать конкретную фактуру исторического процесса, предоставив глобальные обобщения методологам и социологам, вряд ли справедливо, то все же приходится признать: на практике такое «разделение труда», к сожалению, существует.
К сожалению, ибо, как свидетельствует книга Блока, продуктивно работающему историку есть что сказать о своей науке. «Практикующий» историк лучше, чем кто-либо, осведомлен о специфике собственной профессии, о проблемах, которые возникают при исследовании «дел человеческих». Незачем умалять важность философского рассмотрения исторического знания и его места в ряду других наук об обществе, но подобно тому, как историк не в состоянии выполнить функции философа в методологическом анализе этих над- и междисциплинарных вопросов, так и философу не заменить историка в попытках определить направление движения его науки — дела хватит всем. И кто же, кроме специалиста, может поведать нам о ремесле историка? Ученые не столь уж часто позволяют заглянуть в их лабораторию. Именно в том, что Блок вводит читателя в свою мастерскую, состоит, пожалуй, наиболее привлекательная черта его книги. Он не «парит» над материалом, а размышляет над огромным конкретным научным опытом, накопленным историками. Он далек от априорных рассуждений о том, каким должен быть исторический труд; он развивает, собственно, лишь некоторые из идей, сложившихся у него в процессе многолетних научных изысканий.
Вдумаемся в заголовок книги. «Apologie pour l'Histoire», т. е. «оправдание», «защитительная речь в пользу истории». «Апология»! Сократ произнес свою апологию перед афинским судом; Платон и Ксенофонт назвали так свои произведения, в которых излагали его речь. Реминисценция этого значения у Блока несомненна. Оправдание, защита разума, и в первую очередь исторического разума, — таков пафос его незаконченного труда. Это очень французская книга. Она французская и по свободному изяществу, с которым обсуждаются самые сложные вопросы исторического ремесла, и по ориентации на определенную традицию в истории мысли, представленную такими именами, как Монтень и Рабле, Декарт и Паскаль, Бейль и Вольтер, Токвиль и Мишле, Февр и Ланжевен. К этой традиции мысли Блок примыкает, более того — он ее отстаивает. То, что он писал «Апологию истории» в годы второй мировой войны, в период гитлеровской оккупации Франции, исполнено глубокого смысла. Историк-гуманист, Блок сознавал необходимость защиты истории, культуры, человеческого духа перед лицом сил варварства и разрушения.
История нуждалась в защите и по другой причине. Блок был свидетелем «отказа от истории» того класса, к которому принадлежал по происхождению и воспитанию. В «Странном поражении», написанном непосредственно перед тем, как Блок приступил к работе над «Апологией», мы находим следующие строки: «Две категории французов никогда не поймут истории Франции: те, кого не волнует память о коронации в Реймсе, и те, кто без трепета читает о празднике Федерации» ( Block M. L'etrange defaite. P. 210. ). Реймс — историческая святыня Франции, город, в котором традиционно короновались французские монархи; коронация Жанной д'Арк Карла VII в Реймсском соборе была символом освобождения Франции в Столетней войне. Праздник Федерации 14 июля 1790 г., в первую годовщину взятия Бастилии революционными массами Парижа, — символ национального единства и демократии. Блок находит слова гневного осуждения по адресу французской буржуазии, потерявшей контакт с собственным революционным прошлым. Нужно защитить историю от тех, кто забыл ее и не желает или неспособен извлечь из нее должных уроков.
Однако было еще одно основание, побудившее Блока выступить с апологией истории, — предательство самих историков. В книге нет прямой полемики с теми — довольно многочисленными — представителями западной исторической и философской мысли, которые провозглашали тезис о несостоятельности истории как науки, о непознаваемости прошлого, но все содержание книги, утверждающее идею строго объективного постижения истории, опровергает подобные теории. «В области духовной жизни не менее, чем во всякой другой, страх перед ответственностью ни к чему хорошему не приводит» ( Block M Аpologie pour 1'Histoire P. XIV. ). Историки — агностики, субъективисты, релятивисты — снимали с себя ответственность за познание прошлого той цивилизации, которую Блок с основанием называет «цивилизацией историков». Сам Блок сознает ответственность историка — о ней и книга.
«Апология истории». Но Блок дает своей книге и второе название: «Ремесло историка». Ремесло в том широком и высоком значении этого слова, которое оно имело в далекие времена, когда термин metier прилагался к мастерству, к профессиональному умению средневекового ремесленника, владевшего всеми тайнами своего цехового труда. Раскрыть эти тайны, показать, как работает мастер исторического ремесла, каковы трудности, подстерегающие его при познании прошлого, и возможности их преодоления, — такова цель, поставленная Блоком. Насколько животрепещущей была и остается эта задача, свидетельствует состояние современной Блоку исторической науки.
II
Размышления о природе исторического познания столь же стары, как и сама история: люди всегда интересовались своим прошлым и задавались вопросом о важности этих знаний. Определение истории как «наставницы жизни» восходит к античности. Тем не менее можно утверждать, что никогда прежде проблема смысла изучения истории, возможности научного освоения ее содержания не стояли так остро, как в XX столетии.
Историческая мысль XIX в., несмотря на отдельные выступления против историзма (Шопенгауэр, Ницше), в целом развивалась под мощным влиянием гегелевского панлогизма. Принцип тождества духа и мира, в котором дух находит форму своей реализации, исключал сомнения в возможности познания истории. Этот принцип лежал в основе исторического исследования даже тогда, когда отрицался породивший его гегелевский объективный идеализм. Историки не сомневались в том, что они познают прошлое таким, «каково оно было на самом деле» (Ранке), что дальнейший прогресс знаний и раскрытие все новых цепочек причинно-следственных связей приведут к формулировке законов истории, обладающих такой же точностью и строгой применимостью, какие характеризуют законы природы (Бокль). При этом историк, естественно, сосредоточивался на конкретном исследовании и изображении прошлого и не был озабочен гносеологическими и теоретическими аспектами своей науки: все должно было выйти «само собою». Теоретические труды по истории, созданные в XIX в., — преимущественно пособия по методике исследования, рассуждения о приемах обращения с текстами. История познаваема — вот постулат науки «столетия историков», и нужно признать, что он придавал исследователям большую уверенность в их работе Историческая мысль редко обращалась на самое себя — с тем большей энергией историки изучали прошлое, и его реконструкция не внушала особых сомнений ни относительно процедур, при посредстве которых она достигалась, ни относительно убедительности получаемых результатов.
Век философской «невинности» исторической науки миновал после того, как усилиями теоретиков была продемонстрирована противоречивость и историческая обусловленность самих применяемых историками понятий, когда пришлось задуматься над вопросом о том, какова действительная роль познающего субъекта, т. е. историка, в создании картины прошлого, когда, короче говоря, оказалось все труднее проходить мимо целого комплекса сложнейших методологических проблем. Здесь достаточно упомянуть идеи неокантианцев о специфичности образования исторических категорий и о противоположности (впоследствии, правда, самим Риккертом смягченной до различия) между методом наук о природе и методом наук о культуре; теорию «идеальных типов», «исследовательских утопий», создаваемых историками для изучения и реконструкции прошлого (Макс Вебер); учение об историческом познании как особом роде самосознания цивилизации, к которой принадлежит историк (Кроче, Хейзинга); постулированный с наибольшей последовательностью Шпенглером тезис о принципиальной невозможности научного познания историком иных культур, помимо его собственной, — замкнутых в себе «монад», обладающих глубокой специфичностью и непроницаемых для взгляда извне.
В данном случае не столь существенно, насколько обоснованной была та или иная формулировка этих вопросов (не говоря уже о степени убедительности предложенных на них ответов). Действительно актуальные проблемы исторической науки были поставлены подчас в искаженном виде. Существенно другое: как отразились новые тенденции развития философско-исторической и методологической мысли на самой исторической науке? Оплодотворили ли они ее и привели к более углубленному подходу к истории или же завели в тупик? На этот вопрос, видимо, нельзя дать однозначного ответа.
Нетрудно назвать крупных историков нашего столетия, которые, вкусив от древа новой методологии, увидели одну лишь собственную философскую наготу. Такие авторитеты американской историографии, как Ч. Бирд и К. Беккер, поддавшись влиянию упомянутых выше теорий, декларировали непознаваемость прошлого: историческое познание произвольно и лишено всякой научности, историк творит совершенно субъективно, он не воспроизводит факты прошлого, но создает их, исходя из собственных идей и представлений своего времени. Правда, провозглашенный этими историками и их последователями «презентизм» (жесткая детерминированность представлений о прошлом современностью, мировоззрением историка, зависимость, исключающая объективность и научность исторических знаний) оказался настолько бесплодным для исторической науки, противоречащим коренным ее предпосылкам, что им пришлось ограничить его применение преимущественно рамками теоретических упражнений; в своих же собственных исследованиях они скорее руководствовались «наивным» подходом к истории, завещанным тем самым позитивизмом, который они столь остроумно и зло поносили в теоретических декларациях. Противоречие между ученым-исследователем и теоретиком-методологом поражает и в Другом известном историке — англичанине Р. Коллингвуде. С трудом верится, что автор «Идеи истории», пафос которой — в отрицании возможности истории как науки, и археолог, автор серьезных и вполне реалистических работ о древней Британии, — один и тот же человек!
В атмосфере, созданной такого рода развенчанием исторического знания, на Западе усилилась тенденция изображать историю не столько как науку, сколько как художественное творчество. Участились напоминания, что Клио — муза. Средством постижения прошлого провозглашались не объективные научные методы, а субъективное «вчувствование» в эпоху. Кризис охватил часть зарубежной историографии, либо застрявшей на явно устаревших принципах позитивизма XIX в., либо впавшей, под влиянием новых гиперкритических философских течений, в состояние теоретической растерянности.
Тем не менее этот кризис отнюдь не был всеобщим. Среди западных историков нашлись умы, не поддавшиеся методологической панике и осознавшие необходимость возрождения и обновления истории именно как науки. К их числу в первую очередь относится Марк Блок.
Американский историк, оценивающий положение в современной западной историографии, писал, имея в виду Блока и его последователей: «... Кучка смелых историков во Франции пытается выяснить, остаются ли еще какие-нибудь твердые точки в том текучем мире, в который их так жестоко бросили относительность в естественных науках и релятивизм исторических суждений» ( Hughes H. S. History as Art and as Science. Twin Vistas on the Past. New York, 1964. P. 15. ).
Как и часть упомянутых выше историков, Блок принадлежал к поколению ученых, творчество которых в основном приходится на период между двумя мировыми войнами. Но какой разительный контраст!
Продолжая лучшие традиции исторической мысли, Блок бесконечно далек от тех представителей старой историографии, которые не понимали сложности и противоречивости исторического ремесла. Он неустанно боролся против историков, наивно полагавших, что достаточно ограничиться критикой источников, отделив в них истинное от ложного, для того чтобы извлечь исторические факты и чтобы воссияла истина и картина прошлого была восстановлена во всей своей полноте. Беда этих историков заключалась в том, что они не сознавали, сколь активна мысль ученого в расчленении и организации изучаемого им материала.
Кредо этой историографии предельно четко выражено в знаменитом «Введении в изучение истории» Ш. Ланглуа и Ш. Сеньобоса, которое открывается определением: «История пишется по источникам» ( Langlois Ch.-V., Seignobos Ch. Introduction aux etudes historiquee. Paris, 1899 P. 1.). Итак, историки «составляют историю», которая и есть «не что иное, как обработка документов» ( Ibid. P. 275.). В конце своей карьеры Ланглуа уже не рисковал браться за написание истории и ограничивался чтением лекций, которые представляли простой монтаж исторических текстов. Таким монтажом является и четырехтомная «Жизнь во Франции в средние века» того же Ланглуа, основывающаяся на уверенности ее составителя, что источники заменят историка. Игнорирование проблемы объяснения — самое слабое место старой позитивистской историографии.
Мы сказали: старой историографии. Но эта старая историография не принадлежит лишь прошлому. Блоку приходилось бороться с живым и все еще влиятельным противником. Почти одновременно с «Апологией истории» была написана книга известного французского историка Луи Альфана «Введение в историю». Альфан выступил с обоснованием того метода исторического исследования, которым он, как и многие другие историки, пользовался на протяжении всей своей жизни. Принципы этого метода становятся ясными уже из оглавления книги: «Оценка исторического свидетельства», «Критика свидетельств и установление фактов», «Координация фактов», «Изложение фактов». Факт для него — это сообщение источника. Цель истории — «спасти от забвения факты прошлого», поэтому первая и основная задача ученого — установление подлинности документа, в котором, по убеждению Альфана, непосредственно и целиком запечатлена историческая правда. Историк полностью зависит от исторических свидетельств и только от них. «Там, где молчат источники, нема и история; где они упрощают, упрощает и она; где они искажают, искажает и историческая наука. В любом случае — и это, по-видимому, главное — она не импровизирует» ( Halphen L. Introduction a 1'Histoire. Paris, 1946. P. 61 ).
Разумеется, ученый-историк не «импровизирует» и ничего не выдумывает. Но значит ли это, что он и в самом деле, как со всей ясностью вытекает из приведенного утверждения Альфана, — раб исторических свидетельств и принужден следовать им даже в тех случаях, когда подозревает или знает, что они упрощают и искажают действительность?! Неужели у него нет никаких средств, при помощи которых он мог бы заставить прошлое выдать ему свои тайны, рассказать о себе то, о чем прямо не сообщают сохранившиеся документы? Многое ли вообще может поведать источник ученому, обращающему все внимание на его букву и считающему свою задачу выполненной после установления его подлинности? Подобный метод не предполагает постановки проблем и научного объяснения. Такую историю Коллингвуд с основанием заклеймил как «историю, сделанную с помощью ножниц и клея» ( Collmawood R. The Idea of History. New York, 1956. P. 257 ).
Конечно, деятельность историка практически никогда не исчерпывалась «критикой текстов», о которой рассуждали Ланглуа и Сеньобос, Альфан и многие другие историки, повторявшие как своего рода заклятье слова Фюстель де Куланжа: «Тексты, одни только тексты, ничего кроме текстов!»
Это иллюзия, но все же важнейшие методологические проблемы исторического знания не могли быть должным образом осознаны.
А то, что их можно было довольно долго не осмысливать, вызывалось рядом причин. Укажем одну. Традиционная историография со времен античности сосредоточивала внимание на res gestae, на рассказе о событиях политической жизни. Потому-то главной задачей историка и считался сбор сведений о всякого рода событиях и восстановление их связи и последовательности. Этим установкам удовлетворяла методика распознавания фактов; с ее помощью были выявлены основные факты — события политической, дипломатической, военной истории.
Разумеется, и в XVIII, и в XIX в. существовали умы, которые более глубоко осмысливали исторический процесс. Если ограничиться одними французами, вспомним Вольтера, Гизо, Тьерри и Токвиля или «великих предшественников», на которых охотно ссылается Блок, — Мишле, Фюстель де Куланжа. Переход к исторической науке нового типа был подготовлен открытием Маркса — в основе исторического процесса лежит развитие и изменение социально-экономического строя. Историки, стоявшие на философских позициях исторического материализма, внесли огромный вклад в разработку проблем истории, понимаемой как последовательная смена способов производства материальных благ и соответствующих им форм общения людей. По вполне понятным причинам освоение этих истин западной историографией, даже наиболее крупными и прогрессивными ее представителями, весьмя затруднено. Многие из них вообще неспособны их принять. Заслугой Блока является прежде всего то, что, не будучи марксистом и недостаточно зная Маркса ( Однако он всегда с уважением упоминал Маркса и проявлял интерес к его трудам. В разгар работы над «Апологией истории» Блок писал Л. Февру: «Вы, верно, не знаете "Капитала"? Для историка это поучительный опыт» (Hommages a Marc Bloch, // Annales d'Histoire sociale, 1945. P. 25 — письмо от 25 августа 1941 г.). Из ученых, оказавших на него большое влияние, следует упомянуть, наряду с известным историком-медиевистом Анри Пиренном, главу французской социологической школы Эмиля Дюркгейма и социолога-экономиста Франсуа Симиана. ), он тем не менее осознал первостепенную важность исследования именно экономических и социальных структур и, соответственно, необходимость полного обновления исторической науки.
Наука история, которая исследует глубинные процессы экономической, социальной и духовной жизни, нуждается в новом понятийном аппарате и в качественно иной методике анализа источников. Здесь потребны более разнообразные и сложные, изощренные способы изучения материала. Во главу угла становится проблема обобщения, синтеза частных результатов, получаемых отдельными, специализированными отраслями знания об обществе и человеке ( На важности подобного синтеза особенно настаивал французский историк Анри Берр, с 1900 г. издававший «Журнал исторического синтеза» («Revue de Synthese Historique», ныне «Revue de Synthese»), который сыграл большую роль в переориентации исторической науки во Франции. ).
Блок отчетливо понимал, что настало время заменить «Введение» Ланглуа и Сеньобоса принципиально новым изложением основ исторической науки, что необходимо сформулировать более глубокий взгляд на историю и отразить сдвиги в понимании ремесла историка, происходившие в первой половине нашего века ( Блок писал Февру (17 августа 1942 г.): Ни Сеньобс, ни Ланглуа — не глупцы. «Как, однако, далеки мы от обоих! Не в наших решениях или попытках решений. Но в самих наших проблемах! (Hommages a Marc Block P. 31). ). Ибо, «состарившись, прозябая в эмбриональной форме повествования, долго перегруженная вымыслами, еще дольше прикованная к событиям, наиболее непосредственно доступным, как серьезное аналитическое занятие история еще совсем молода. Она силится теперь проникнуть глубже лежащих на поверхности фактов; отдав в прошлом дань соблазнам легенды или риторики, она хочет отказаться от отравы, ныне особенно опасной, от рутины учености и от эмпиризма в обличье здравого смысла. В некоторых важных проблемах своего метода она пока еще только начинает что-то нащупывать» ( Block M. Apologie pour 1'Histoire. P. XIV.). В «Апологии истории» Блок не успел полностью осуществить свой замысел, хотя и выразил многие выношенные им мысли. Но если изучать эту книгу вместе с остальными трудами Блока, а также его друга и — во многом и главном — единомышленника Аюсьена Февра, известного специалиста по истории культуры, то идеи представляемого ими направления в западной историографии будут достаточно ясны.
Констатируя устарелость традиционной историографии и открыто заявляя о разрыве с наивным и бездумным подходом к задачам исторической науки, Блок отнюдь не был склонен примкнуть к тем западным ученым, которые впали в противоположную крайность — крайность иррационализма и субъективизма или вообще отрицания возможности исторического познания, к тем, кто вслед за В. Дильтеем провозглашал, что единственный способ постижения прошлого — это «симпатизирующее понимание» или «воображение», достигаемое в результате внутренних процессов мысленного «вживания», психологического «проникновения» в «дух эпохи», равно как и к тем, кто утверждал, что все исторические реконструкции релятивны и произвольны, поскольку отражают не столько прошлую действительность, сколько состояние мысли современного историка. «Любая история есть современная история» (Б. Кроне), «Писаная история — акт веры» (Ч. Бирд), «Всяк сам себе историк» (К. Беккер) — к таким неутешительным заключениям пришли виднейшие представители идеалистической историографии периода ее острого кризиса, столкнувшись с реальными проблемами познания.
Сопоставим с этими пессимистическими выводами ход рассуждений Блока, и мы убедимся, с какой спокойной уверенностью смотрит он на возможности исторического познания. Для него критика традиционной историографии означает не отказ от изучения исторической действительности, а более углубленное проникновение в прошлое и расширение перспективы, в которой оно исследуется. История познаваема, но, чтобы вскрыть развитие, осмыслить особенности каждого из ее периодов и преодолеть односторонность взгляда на нее, необходимо усовершенствовать научную методику, сделать более тонкими и эффективными орудия, с помощью которых это познание только и мыслимо.
Нужно и нечто большее — изменение самих умственных установок историков. Конфликт между старым и новым направлениями в историографии, отраженный в «Апологии истории», — это конфликт двух стилей мышления: мышления фактографа, копирующего документ, исторический текст, старающегося описывать события, не углубляясь в порождавший их скрытый механизм (Блок цитирует «поразительные слова» Сеньобоса, в которых усматривает девиз последователей Сильвестра Боннара: «Задавать себе вопросы очень полезно, но отвечать на них очень опасно»), и мышления синтетического, проблемного, социологического. «Мыслить проблемами!» — девиз Блока ( Block M. Apologia pour 1'Histoire. P. XVI. ).
III
Нет нужды пересказывать взгляды Блока, четко и пластично изложенные в его книге. Однако научные принципы историка трудно уяснить, если рассматривать их изолированно от его исследований. Общее не существует для Блока вне теснейшей связи с конкретно-историческим, помимо анализа источников и синтеза полученных результатов. Для того чтобы смысл «Апологии истории» выявился более выпукло, попытаемся наметить характерные черты метода Блока.
Нельзя не заметить, что в обширном списке трудов французского медиевиста нет работ, посвященных политической истории или отдельным историческим персонажам. Блока, очевидно, мало занимал тот план истории, в котором движутся герои и совершаются события, иначе говоря, — план неповторимого. В этом отношении он отличался от своего друга Февра, пристально изучавшего взгляды и жизнь Лютера, Рабле и Эразма. Правда, и для Февра эти центральные фигуры Ренессанса и Реформации представляли интерес прежде всего с точки зрения проявления в их индивидуальных деяниях «духа времени», общественного сознания выдвинувшей их эпохи. Но Февр шел к общему от единичного, уникального.
Блок же и в тех случаях, когда он, подобно Февру, обращается к истории культуры, общественной психологии, изучает ее, исходя не из анализа мысли отдельных индивидиуумов, а в непосредственно массовых проявлениях ( В отзыве на II том «Феодального общества» Блока Февр выражает удивление, что во всей обширной книге, утверждающей, что в феодальную эпоху «абстрактная идея власти была слабо отделена от конкретного облика властителя», нет ни одной характеристики личности какого-либо сеньора или государя (Febvre L. Pour une Histoire a part entiere. Paris, 1962. P. 424). He будем спорить о том, недостаток это или нет, важнее другое — таков метод Блока. И нужно признать, что, несмотря на отсутствие в книге индивидуальных портретов представителей феодального общества, последнее выступает под пером Блока не в виде социологической абстракции, но именно как человеческое общество, как система связей, отношений между людьми. ). Например, в книге «Короли-чудотворцы» на основе данных о распространенной в средние века вере в способность французских и английских королей исцелять золотушных больных изучается политическая психология масс, роль коллективных представлений в политической жизни и формирование этих представлений в недрах социальных групп.
Чем бы Блок ни занимался — историей техники, поземельными отношениями, феодализмом в Западной Европе, культурно-психологическим складом людей в средние века, — он оставался исследователем социальных структур. Поэтому квалифицировать его как экономического историка по преимуществу означало бы серьезно сузить подлинный диапазон его исследовательских интересов. Заявив, что в центре внимания историка должен стоять человек, Блок спешит уточнить: не человек, но люди — люди, организованные в классы, общественные группы. Коллективная психология привлекает его преимущественно именно потому, что в ней выражается социально детерминированное поведение людей. Пристально исследуя средневековое право, Блок, вразрез с господствующей в западной историографии традицией, не видит в нем самостоятельной и саморазвивающейся стихии. В право отливается социальная практика, значит, «предмет исследования должен быть перенесен из области юридических схем в социальный и человеческий план» ( Bloch M. Les caracteres origmaux de 1'histoire rurale franfaise. T. II. Supplement etabli d'apres les travaux de 1'auteur (1931—1944) par R. Dauvergne. Paris, 1956. P. XXVII. ). Первоочередная задача историка юридических институтов, по Блоку, — разглядеть за ними реальные общественные потребности и изменения социальных отношений, которые эти институты и нормы отражают далеко не адекватно. Классы (крестьян, феодалов), их формирование, состав, изменения в их структуре, отношения между ними, как и отношения их к другим классам общества, интересуют Блока, пожалуй, более всего.
Тем самым методология Блока далека от установок современных ему немецких историков: в центре их внимания было не столько общество, сколько государство. Но Блок-историк расходится и со своим коллегой и другом Февром, поскольку основной категорией, которой оперирует мысль последнего, была «цивилизация», тогда как такой стержневой, базовой категорией для Блока оставалось «общество».
В поле зрения Блока — типические, преимущественно массовидные явления, в которых можно обнаружить определенную повторяемость. Поэтому существенным «параметром» методологии Блока был сравнительно-типологический подход к изучаемым обществам и институтам. Историку, мыслящему широко, было свойственно прибегать к сопоставлениям — вплоть до сопоставления феодализма на Западе с социальным строем старой Японии, ибо феодализм для Блока — не уникальное порождение европейского развития, но «социальный тип». Тем самым выявлялись некоторые закономерности, присущие разным обществам на сходных этапах их развития. Но сравнительно-типологический метод давал ему возможность более четко определить и индивидуально-специфическое в каждом из сопоставляемых рядов ( Bloch M. Pour une histoire comparee des societes europeennes // Bloch M. Melanges historiques. Paris, 1963. T. I. P. 16—40; Ср.: Bloch M. La societe feodale. Paris, 1968. P. 603—619. ). Ибо в истории, в отличие от природы, регулярное проступает исключительно сквозь частное, и никакое обобщение невозможно без оговорок и ограничений («общество — не геометрическая фигура», и доказательства в истории — это не доказательства теорем) ( Block M. La societe feodale. P. 371, 469. ), что обязывает историка выработать особую логическую процедуру, руководствуясь которой он организует и интерпретирует исследованный им материал. Не случайно многим своим работам Блок предпосылает «замечания о методе».
Историк естественно и неизбежно изучает генезис интересующих его социальных явлений. Однако Блока не удовлетворяет плоское генетическое объяснение, столь любезное сердцу многих ученых, которые еще до того как они поняли существо определенного института, прямо начинают с изучения его предпосылок, подменяя причины «истоками». Таков, например, был подход к исследованию феодализма ученых XIX в., принадлежавших к противоборствующим направлениям, известным под названиями «германистов» и «романистов». Они были заняты прежде всего разысканием родины феодализма. Римская империя с ее крупным землевладением, колонатом и частной властью сенаторов — вот где зародился общественный строй средневековья, утверждали романисты. Древнегерманские леса, в которых жили воинственные племена тевтонов с их боевыми дружинами, возглавляемыми королями, — был ответ на этот вопрос германистов. В обоих случаях обнаружение в римской или в германской древности отдельных черт общественных отношений, которые в средние века получили всеобщее распространение в Европе, рассматривалось представителями этих научных школ как решение вопроса о происхождении и существе феодализма. Не говоря уже о явной политической и националистической тенденциозности подобных взглядов (романизм не случайно процветал во французской историографии, а германизм в немецкой), ясно, что при таком подходе к проблеме развитие по сути дела элиминировалось: характерный для средневековья общественный строй, по мнению этих историков, существовал в том или ином виде еще на предшествующей стадии истории, и переход от древности к средним векам знаменовался лишь постепенным и медленным преобразованием или укреплением тех порядков, которые сложились намного раньше. Качественные сдвиги в истории Европы, происшедшие на грани античности и средневековья и вызванные взаимодействием германских и других варварских народов с населением империи, которую они завоевали и заселили, игнорировались.
Блок сознавал опасности, которые несет с собой попытка объяснения сложных исторических феноменов посредством разыскания одних лишь их корней. «Идол истоков», «мания происхождения» — так называл он «наваждение», которому поддались авторы многих исторических исследований. Возможно ли объяснять социальные явления простой отсылкой к более ранним состояниям? «Из желудя рождается дуб. Но он становится и остается дубом лишь тогда, когда попадает в условия благоприятной среды, а те уже от эмбриологии не зависят» ( Block M. Apologie pour 1'Histoire. P. 7. ). Так и люди. Блок повторяет арабскую пословицу: «Люди больше походят на свое время, чем на своих отцов». Он с основанием предупреждает против смешения преемственной связи с объяснением. По поводу теорий германистов и романистов он выдвигает важное общее соображение: «Европейский феодализм в своих характерных учреждениях не был архаическим сплетением пережитков. Он возник на определенном этапе развития и порожден всей социальной средой в целом» ( Ibid. P. 8. ).
Хотят узнать, как возникло данное явление? Но сперва необходимо вскрыть его природу, а это возможно лишь при знакомстве с ним в его зрелом, наиболее завершенном виде. «Можно по праву спросить, не лучше ли было бы, прежде чем погружаться в тайны происхождения, определить черты законченной картины?» ( Блок. M. Характерные черты французской аграрной истории. М., 1957. C. 34—35. ). Ведь, помимо всего прочего, наиболее удаленное от историка во времени обычно и хуже всего известно и слабо отражено в источниках. Поэтому нередко для истолкования далекого прошлого надо обратиться к более близким временам и «бросить на предмет общий взгляд, который один только способен подсказать главные линии исследования» ( Там же. С. 32.). Блок широко пользуется «регрессивным», или «ретроспективным», методом, методом восхождения от известного к неизвестному (или от лучше изученного к изученному слабее), «прокручивая фильм в обратном порядке», что дает ему возможность затем построить связную картину исторического развития социально-экономических отношений во французской деревне с древнейших эпох вплоть до нового времени.
Так поступает он и при исследовании столь противоречивого института, как французский серваж, личная зависимость крестьянина от сеньора (то, что весьма неточно обозначают словом «крепостничество», — неточно, потому что западный серваж очень далек от русского крепостного права): он характеризует важнейшие черты и признаки серважа в период наибольшего его развития, в XI—XIII вв., а затем уже обращается к его корням и предпосылкам.
Подобно этому и книгу «Феодальное общество» Блок не начинает с «эмбриологического» исследования генезиса феодальных отношений или с выяснения обстоятельств, их породивших. От описания «среды», в которой функционировали «связи зависимости человека от человека», т. е. обстановки, созданной нашествиями арабов, венгров и норманнов ( Обратим внимание: не более ранними нашествиями германцев, покончивших с Римской империей и заложивших основу новой демографической карты Европы, а именно последним натиском варварской периферии на очаги раннесредневековой цивилизации в VIII—XI вв. ), а также объективных и субъективных условий жизни средневекового общества он непосредственно переходит к анализу сложившейся феодальной системы, как он ее истолковывает, — системы вассалитета и фьефов. Изучение фьефа, рыцарского держания, с момента его возникновения — невозможно; сперва нужно рассмотреть его в эпоху развитого феодализма, ибо «вы не можете изучать эмбриологию, если не знаете взрослого животного» (Cambridge Economic History of Europe. Cambridge, 1941. Vol. 1. P. 224. ).
Однако, если Блок приступает к исследованию не с истоков, а с классической формы, которую приобретает определенный феодальный институт, то это не означает, что он вообще не интересуется его происхождением. Но он обращается к проблеме генезиса лишь тогда, когда чувствует себя достаточно для этого вооруженным знанием существа этого института.
Задолго до Блока был сформулирован научный принцип: для того чтобы понять сущность социально-исторического явления, необходимо исследовать его на той стадии развития, на которой с максимальной полнотой развернулись его основные признаки. Плодотворность этого принципа была продемонстрирована в «Капитале» при анализе капиталистического способа производства. Блок применил к исследованию общественного строя средневековья именно такой подход, и при обсуждении темы «Блок и марксизм» ( См. Афанасьев Ю. Н. Историзм против эклектики. Французская историческая школа «Анналов» в современной буржуазной историографии. М., 1980. С. 70 след.; Долин В. М. Историки Франции XIX—XX веков. М., 1981. С. 189 след. ) необходимо учитывать, помимо конкретных его высказываний, применяемый им метод исследования социальных и экономических отношений. Вот не лишенное интереса свидетельство: как пишет один из наиболее авторитетных современных французских медиевистов, «молодые историки после 1945 г., внимательные читатели "Капитала", без колебаний или почти без них, приняли все методологические рекомендации Марка Блока» ( Block М. Apologie pour 1'histoire ou Metier d'historien. Preface de Georges Duby. Pans, 1974. P. 13. ). Не показательно ли в этом отношении и то, что в Англии плодотворность подходов школы Блока к проблемам истории марксисты (X. Хилл, Р. Хилтон, Э. Хобсбоум и другие) осознали скорее, нежели историки иных философских ориентаций?
Итак, объяснение природы социального организма заключается не в одних только поисках предшествующих состояний, но — прежде всего — в изучении его в той фазе, когда в наибольшей степени раскрываются содержащиеся в нем возможности. Исторической науке пришлось пройти длительный и мучительный путь, пока она усвоила эту истину. Правда, следует признать, что и ныне проблема сочетания этих двух подходов, которые можно обозначить как генетический и структурный, порождает немалые трудности и продолжает возбуждать ожесточенные споры в науке.
Одной из характерных сторон Блока-историка было то, что он мыслил историческими структурами: представляя себе социальное образование в его целостности, на зрелой стадии развития, он вместе с тем стремился увидеть его в широких генетических связях. Специально изученное Блоком феодальное общество IX—XIII вв. было поставлено им в историческую перспективу, включавшую позднюю античность, с одной стороны, и новое время (вплоть до революции XVIII в.), с другой.
Блок не считает свою задачу выполненной, после того как он предложил истолкование существа социального строя и набросал историю его становления. Всякий раз, дав картину того или иного общественного института средних веков в его «законченной редакции», он стремится показать многообразие этого института в различных странах или областях одной страны. Не только для того, чтобы созданная им первоначальная картина не производила впечатления всеобщей распространенности и единообразия, но и по другой важной причине. Генерализация сопряжена с упрощением, выпрямлением, живая ткань истории куда сложнее и противоречивее. «Вне сомнения, участь всех систем человеческих институтов — никогда не реализовываться иначе, как в несовершенной форме» ( Block M. La societe feodale. P. 609. ). Последовательно сопоставляя обобщенную характеристику исторического явления с его вариантами, Блок обогащает ее, делает более гибкой и насыщенной конкретным содержанием. Вслед за главами о вассалитете и фьефе в книге «Феодальное общество» идет глава «Обзор европейского горизонта», в которой показана гетерогенность развития разных областей Франции и выявлена специфика вассально-феодальных связей в Италии, Германии, Англии, Испании и других странах. Выяснив существо французского серважа, Блок обращается к сопоставлению (и противопоставлению) его с формами крестьянской зависимости в Германии и в Англии.
Сравнительному методу Блок отводил особое место среди средств совершенствования исторических знаний. При помощи его можно обнаружить наиболее типичное, повторяющееся и закономерное. Компаративистика играет в работе историка роль эксперимента. Этот метод позволяет устанавливать такие связи между явлениями, которые невозможно найти иным путем ( Block M. Pour une histoire comparee des societes europeennes // Block Marc. Melanges historiques. Paris, 1963. T. I. P. 16, 24. ). Но в истории, по убеждению Блока, сравнительный метод служит, помимо типизации, также и индивидуализации: он приводит к лучшему пониманию предмета исследования как особенного, вскрывая черты, присущие отдельным институтам и обществам. История — наука об изменениях — есть вместе с тем, пишет Блок, и наука о различиях.
Блок считает необходимым сопоставлять не изолированные факты и институты, ибо такой поверхностный поиск аналогий легко может привести и приводит к ложным выводам, но именно целостные системы, социальные комплексы, в которые включены эти институты и от которых они получают свой смысл. Даже в тех случаях, когда, как кажется, Блок сравнивает отдельные феномены, такие, как французскую сеньорию и английский манор, две разновидности феодального землевладения, на самом деле он подвергает сопоставлению пути аграрного развития Франции и Англии.
Однако сравнение социальных систем представляет столь сложную задачу, что она не под силу одному ученому. Поэтому, поставив проблему «феодализм или феодализмы; единичность или множественность?», сам Блок отказывается ее разрешить. Он лишь указывает на возможность и плодотворность ее исследования и ограничивается беглым сопоставлением Европы и Японии, которое дало ему основание предположить типологическую близость европейского феодализма и общественного строя средневековой Японии (0 Block M. La societe feodale. P. 603, 610—612. ).
От зрелой формы — к ее предпосылкам и истокам, от демонстрации магистральной линии развития — к выявлению вариантов и многообразия — таков путь рассуждений Блока. В результате создается картина внутренне связного и обладающего собственной логикой движения социального строя средневековой Европы.
Блок всегда мыслит большими масштабами. Эта масштабность неотделима от склонности ученого к обобщающим построениям. Вот каким утверждением открывается его книга «Характерные черты французской аграрной истории»: «В развитии науки бывают моменты, когда одна синтетическая работа, хотя бы она и казалась преждевременной, оказывается полезнее целого ряда аналитических исследований, иными словами, когда гораздо важнее хорошо сформулировать проблемы, нежели пытаться их разрешить» (Блок М. Характерные черты французской аграрной истории. С. 29—30. ). Блок хорошо знает, что книга, ставящая широкие проблемы и богатая обобщениями, неизбежно вызовет критику специалистов, что решения, которые такая работа может предложить, во многих случаях окажутся не более чем гипотезами («Впрочем, не следует ли всегда подразумевать, что в науке всякое утверждение является лишь гипотезой?»). Его это не смущает. Предлагаемые им гипотезы должны быть проверены специальными изысканиями, и даже если они будут в дальнейшем отвергнуты, они сослужат полезную службу, ибо стимулируют других исследователей. Поэтому нет и тени рисовки или унижения в словах Блока: «Если в тот день, когда благодаря более углубленным исследованиям мой очерк совершенно устареет, я смогу убедиться в том, что, противопоставляя исторической истине свои ошибочные предположения, я все же помог осознать эту истину, я буду считать себя полностью вознагражденным за свои труды» ( Там же. С. 30. ).
За десятилетия, прошедшие со времени появления трудов Блока, ряд его выводов в области аграрной и социальной истории, естественно, был модифицирован или пересмотрен в ходе дальнейшего развития науки. Но вместе с тем следует признать, что и поныне его общие построения обладают большой убедительностью и во многом остаются образцовыми. «Характерные черты французской аграрной истории» и «Феодальное общество» — классика медиевистики.
Картина феодализма, с которой Блок начинает свои рассуждения, не есть совокупность абстрагированных от живой действительности признаков: она приурочена к реальному пространству и историческому времени и опирается на свидетельства многочисленных источников. В дальнейшем ходе анализа эта характеристика уточняется и конкретизируется, обрастает новыми чертами, становится все более выпуклой и многомерной. Блок не идет по пути перечисления каких-либо общих признаков феодализма. Он предпочитает развертывать картину единой органической системы, компоненты которой связаны друг с другом. Феодализм, с его точки зрения, представляет собой определенную совокупность взаимосвязанных и взаимодействующих социальных, политических, экономических и духовных институтов, функционировавших на территории Западной Европы на протяжении нескольких веков.
Самое примечательное то, что, порывая с традициями предшествовавшей историографии, которая ограничивала феодализм отношениями в среде одного лишь господствующего класса, Блок придает ему несравненно более всеобъемлющий характер, включая в это понятие отчасти и крестьянско-вотчинные отношения. Феодальное общество, по Блоку, не исчерпывается аристократическим фасадом, «благородными», — связи зависимости охватывают его сверху донизу. Правда, Блок настаивал, что сеньория, господское владение, основанное на эксплуатации зависимых крестьян, много старше феодализма в узком смысле, т. е. вассально-ленных отношений, и что она надолго переживает в дальнейшем эти отношения, просуществовав вплоть до буржуазных революций. Но в период между IX и XIII вв. в Западной и Центральной Европе ленный строй и сеньория объединяются в целостную систему. По мнению М. А. Барга, «феодализм мыслится Блоком... как строй общества, взятого в целом, сверху до низу, от короля до серва ...» Для Блока, пишет этот советский исследователь, «феодализм — система всеобъемлющих общественных связей», что выгодно выделяет его концепцию феодализма из всех других теорий, разработанных западной историографией ( Барг М. А. Проблемы социальной истории в освещении современной западной медиевистики. М., 1973. С. 45, 48, 54, 76. Несколько иначе оценивает концепцию Блока Ю. Л. Бессмертный. См. Бессмертный Ю. Л. Феодальная деревня и рынок в Западной Европе XII—XIII вв. М., 1969. С. 321. ). Эта система находится в постоянном становлении и изменении. Блок не ограничивается тем, что показывает ее предпосылки во Франкском королевстве и пережитки, сохранявшиеся в новое время, а намечает периодизацию внутри самой феодальной эпохи, выделяя два последовательных «феодальных периода».
Историк, стоящий на позициях исторического материализма, без труда заметит в этих построениях Блока неприемлемые для него положения. Историков-марксистов труды Блока по истории средневековой Европы привлекают прежде всего богатством ценных и тонких конкретных наблюдений и выводов. Особого же внимания заслуживает его оригинальная исследовательская методика.
IV
Метод историка находит свое выражение и в отборе источников, и в способе их интерпретации. Блок примыкает к ученым, решительно порвавшим с традицией старой историографии, которая читала историю прошлого вслед за хрониками. Обратимся к тому же Альфану. «Достаточно отдаться, так сказать, в распоряжение источников, читая их один за другим в том виде, как они дошли до нас, — писал он, — для того чтобы цепь событий восстановилась почти автоматически» ( Halphen L. Introduction a 1'histoire. P. 50. ) Функция историка сводится по сути дела к роли пассивного регистратора единиц архивного хранения, пересказчика текстов.
Блок же сравнивает историка с судебным следователем. Подобно следователю, который не довольствуется версией обвиняемого и даже признаниями его, но ищет улики и старается раскрыть все обстоятельства дела, историк-исследователь тоже не полагается на одни лишь прямые высказывания источников, лежащие, так сказать, на поверхности. Он задает им все новые и новые вопросы. Вопросник, если он умно составлен, — «магнит для опилок документов», выделяющий из них существенное. Чтобы добыть историческую истину, необходимо максимально активное обращение с памятниками. «Всегда вначале — пытливый дух» ( Block M. Apologie pour 1'Histoire. P. 26. )
Но это пытливый дух строгого ученого. Книги Блока богаты идеями и гипотезами. Однако он неизменно следовал им же сформулированному «закону честности, который обязывает каждого историка не выдвигать никаких положений, которые нельзя было бы проверить» ( Блок М. Характерные черты французской аграрной истории. С. 38.). А вот одно из многих применений этого «закона честности». Остановившись перед трудным вопросом социальной истории средневековья и не решаясь дать на него ответ, Блок заявляет: «Я прошу извинения у читателя, но бывают обстоятельства, когда исследователь должен первым долгом сказать: «Я не нашел». Здесь именно такой случай, когда нужно признаться в незнании; но это в то же время является призывом продолжать исследование...» ( Блок М, Характерные черты французской аграрной истории. С. 38.).
Любой исторический памятник может стать источником важных сведений, если знать, как к нему подойти, какие вопросы задать. «Все, что человек говорит или пишет, все, что он изготовляет, все, к чему он прикасается, может и должно давать о нем сведения» ( Block M. Apologie pour 1'Histoire. P. 27. ). Исследование начинается не со «сбора материала», как часто воображают, а с постановки проблемы и с разработки предварительного списка вопросов, которые исследователь желает задать источникам.
Не довольствуясь тем, что обществу прошлого, скажем, средневековому, заблагорассудилось о себе сообщить устами хронистов, философов, богословов, вообще образованных людей, историк путем анализа терминологии и лексики сохранившихся письменных источников способен заставить эти памятники сказать гораздо больше, ответить на вопросы, которые интересуют современного исследователя, но от постановки которых само средневековое общество могло быть бесконечно далеко. Тем самым удается чрезвычайно углубить знания о прошлом.
Но дело не сводится к проникновению в особенности словаря изучаемой эпохи, — новые вопросы, которые исследователь ставит перед источниками, открывают в них новые, еще не исследованные пласты. Исторический источник в принципе неисчерпаем, — его познавательные возможности зависят от способности историков вопрошать их по-новому, подходить к ним с тех сторон, с которых ранее их не изучали.
«Мы ставим чужой культуре новые вопросы, каких она сама себе не ставила, мы ищем в ней ответа на эти наши вопросы, и чужая культура отвечает нам, открывая перед нами новые свои стороны, новые смысловые глубины. Без своих вопросов нельзя творчески понять ничего другого и чужого (но, конечно, вопросов серьезных, подлинных). При такой диалогической встрече двух культур они не сливаются и не смешиваются, каждая сохраняет свое единство и открытую целостность, но они взаимно обогащаются» ( Бахтин M. M. Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 335. В своей последней работе «К методологии гуманитарных наук» (1974) Бахтин прямо ссылается на М. Блока. См. там же. С. 370. ). Эти слова написаны в 1970 г. В 30-е—начале 40-х годов Блок был еще далек от понимания исторического познания как диалога культур, но неустанная его забота о повышении творческой активности историка, как кажется, в определенном смысле близка к подходу, сформулированному Бахтиным.
Блок не ограничивается призывом расширить круг источников и пересмотреть методику их изучения. Характернейшей его чертой как ученого и как личности (коль скоро такое разграничение вообще имеет смысл) было единство слова и дела, отвечавшее цельности его новаторской натуры. В своих статьях и книгах он дает предметный урок применения оригинальных методов отбора и трактовки исторических памятников и их обработки. «Если я убежден, что историку, равно как и любому исследователю, необходимо время от времени останавливаться, чтобы поразмыслить над своей наукой и лучше понять ее методы, то мне не менее ясно» что лучший способ проверить правильность избранного направления — это идти вперед» ( Block M. Seigneurie franchise et manon anglais Paris, 1960. P. 19. ).
Мощно раздвигая рамки исторического исследования, Блок обнаруживает новые перспективы — под покровом феноменов, достаточно четко понимаемых людьми, лежат потаенные пласты глубинной социальной структуры, которая в конечном счете детерминирует изменения, происходящие на поверхности общественной жизни. Заставляя прошлое «проговориться» о том, чего оно не сознавало или не собиралось высказать, историк получает такие исторические свидетельства, которые обладают особой ценностью в силу большей своей объективности. В самом деле, источник, интерпретированный методами традиционной историографии, сообщает нам лишь то, что прошло через рефлексию его творца — историка, писателя, законодателя, нотариуса, и поэтому неизбежно окрашен его взглядами и интересами; он уже содержит истолкование фактов, о которых повествует. Когда же историку удается «подслушать» прошлое, а также когда он изучает всякого рода материальные предметы, он вступает в более непосредственный контакт с изучаемым им обществом и получает неотфильтрованные фрагменты подлинной исторической действительности.
Орудия труда, другие предметы, изучаемые археологией, карты и аэрофотоснимки древних полей, терминология источников, данные топонимики, фольклора, короче, все «остатки» прошлого — это опорные пункты для мысли исследователя. Знаковые системы, воплощенные в языке, или ритуалы образуют объективные, независимые от оценочных суждений связи, которые исследователь вскрывает, минуя посредника, так сказать, из первых рук. Мы познаем и сами. «Здесь нет надобности призывать в качестве толмача ум другого, — говорит Блок. — Вовсе неверно, будто историк обречен узнавать о том, что делается в его лаборатории, только с чужих слов. Да, он является уже тогда, когда опыт завершен. Но если условия благоприятствуют, в результате опыта наверняка получится осадок, который вполне можно увидеть собственными глазами» ( Block M. Apologie pour 1'Histolre. P. 20. ).
Таким образом, ученый вполне способен получить нечто из истории в «чистом виде», помимо интерпретаторов прошлых времен. И это «нечто» совсем не так незначительно, как казалось когда-то. Прямые остатки минувших эпох не играли существенной роли в историческом познании до тех пор, пока историки сосредоточивались на политической истории, на рассказе о событиях. Но коль скоро предмет истории изменился и центр тяжести исследования сместился в область социальной истории, истории экономики, культуры, явлений массового сознания, реальные объекты прошлого, будь то орудия труда, формы поселений или языки, фольклор, приобрели новое значение. Это та чувственная реальность, к которой социальный историк может прикоснуться непосредственно и истолкование которой менее спорно, чем прямые высказывания источников, содержащие оценку событий их современниками и участниками. Блок в этом смысле противопоставляет свидетельства «намеренные» свидетельствам «ненамеренным», «невольным», отдавая предпочтение последним: «Только этим путем удалось восстановить целые куски прошлого: весь доисторический период, почти всю историю экономики, всю историю социальных структур» ( Ibid. P. 24. ).
Иными словами, переоценка сравнительной важности разных видов исторических свидетельств тесно связана с переориентацией исторической науки. Переместив главное свое внимание с описания политических событий на изучение глубинных социально-экономических и культурных процессов, она обратилась к иным категориям исторических источников, которые по своей природе оказываются более достоверными, более точно и однозначно интерпретируемыми, чем источники, излюбленные традиционной историографией. «По счастливому единству... самое глубокое в истории — это также и самое в ней достоверное» ( Ibid. P. 49. ).
Однако добыть это «достоверное» подчас исключительно трудно. В медиевистике в особенности. Вот пример. Вплоть до XIII в. почти все юридические документы, столь важные для социального историка, составлялись на латинском языке. «Но факты, память о которых они старались сохранить, первоначально бывали выражены не на латыни. Когда два сеньора спорили о цене участка земли или о пунктах в договоре о вассальной зависимости, они, по-видимому, изъяснялись не на языке Цицерона. Затем уже было делом нотариуса каким угодно способом облечь их соглашения в классическую одежду. Итак, — заключает Блок, — всякая или почти всякая латинская грамота или запись представляет собой результат транспозиции, которую нынешний историк, желающий докопаться до истины, должен проделать снова в обратном порядке» ( Block M. La societe feodale. P. 122—123. ).
За этой фразой скрыты огромные методические и исследовательские усилия, воодушевляемые стремлением установить контакт с сознанием людей средневековья, понять их мысли и намерения, зашифрованные в документах, написанных на языке, на котором эти люди не говорили и не думали. К сожалению, приходится признать: мало историков, ставящих перед собой подобную задачу и знающих, как ее решать, — в той мере, в какой она вообще разрешима. «Хорошо бы, — продолжает Блок, — если эта работа (перевод на латынь документа понятий, выраженных на народном языке. — А. Г.) совершалась всегда по одним и тем же правилам! Но где там! От школьного сочинения, язык которого неуклюже калькирует мысленную схему на народном языке, до латинской речи, тщательно отшлифованной ученым церковником, мы встретим множество ступеней» ( Ibid. P. 123. ).
Это — один из «уроков метода», даваемых работами Блока. Его труды содержат немало убедительных опытов терминологического анализа, ведущего к более точному и глубокому постижению социальной действительности, скрывающейся за источниками.
Не будем останавливаться на примерах такого анализа, но не откажем себе в удовольствии вкратце изложить содержание маленького очерка о посвящении в рыцари, который мы находим в одной из глав II тома «Феодального общества»: это своего рода образец социального исследования обряда. Начиная с середины XI в. французские тексты все чаще упоминают действия, сопровождавшие вступление в число рыцарей: юношу опоясывают мечом, он получает от сеньора удар мечом плашмя по плечу, вскакивает затем на коня и поражает цель копьем. Существенным моментом этого акта считалось физическое соприкосновение посвящаемого юноши и посвящающего сеньора — таким путем один мистическим образом влияет на другого, так же как епископ — на посвящаемого им в сан священника. Блок сближает этот ритуал с инициациями молодых людей в примитивных обществах; несомненна связь его с древнегерманскими обычаями.
Констатацией подобной преемственности и ограничивались предшественники Блока. Для него же здесь проблема только начинается. Ибо «с изменением социальной среды соответственно изменилось и человеческое содержание акта» ( Ibid. P. 436. ) У германцев все свободные мужчины составляли войско, и посвящение юноши было лишь ритуалом вступления его в состав народа, тогда как в феодальнем обществе складывается особая группа профессиональных воинов, в которую входят вассалы и сеньоры, и эта церемония превращается в форму вступления в класс. Однако в «первый феодальный период» рыцарство было классом только фактически. С середины же XI в. оно начинает оформляться, и рыцарский обряд становится своего рода посвящением, сопровождающим приобщение к сословию — ordo, подразделению, из которых, согласно божественному замыслу, состоит общество. «Но как в обществе, жившем под знаком сверхъестественного, ритуал вручения оружия, первоначально чисто светский, мог не получить сакрального отпечатка?» ( Block M. La societe feodale. P. 438. ). И он действительно его получает: духовенство освящает оружие, рыцарь возлагает свою перчатку на алтарь, молитвы сопровождают обряд. Несколько позднее акт посвящения становится наследственной привилегией «благородных», и момент, когда об этой привилегии открыто заявляют, свидетельствует о ясном осознании рыцарями своей социальной обособленности в феодальном обществе. Рост классового самосознания дворянства в XII в. отражает вместе с тем изменения, которые происходили в обществе в целом, — обострение противоречий между феодалами и крестьянами, усиление горожан. Именно в этой обстановке господствующее сословие и ощутило потребность отгородиться от «низких» и простолюдинов. Таким образом, кристаллизация рыцарства находит свое выражение и в церемонии посвящения. Анализ социальной терминологии, ритуалов, которыми была насыщена жизнь средневекового общества, позволяет Блоку исследовать жизненную реальность ( Продолжая и углубляя анализ ритуалов вассальной зависимости, современный французский медиевист Жак Ле Гофф опирается на труды Блока, демонстрируя тем самым их плодотворность для современного исследования средневековой социальной символики. См. Le Coff J. Le rituel symbolique de la vassahte. // Le Coff J Pour im autre Moyen Age. Temps, travail et culture en Occident: 18 essais. Paris. 1977. P. 349—420. ).
Вспомним приведенные выше слова Альфана о том, что история вынуждена покорно копировать исторические свидетельства, не отступая ни на шаг от их буквы и полностью разделяя с ними их ограниченность. А вот как толкует эту зависимость Блок «При нашей неизбежной подчиненности прошлому мы пользуемся по крайней мере одной льготой: хотя мы обречены знакомиться с ним лишь по его следам, нам все же удается узнать о нем значительно больше, чем ему угодно было нам открыть. Если браться за дело с умом, это великая победа понимания над данностью» ( Block M. Apologie pour 1'Histoire. P. 25. ). Историческая наука — не «вечная и неразвивающаяся ученица» древних хроник, копирующая их оценки, но «все более отважная исследовательница ушедших эпох» ( Ibid. ).
V
Настоящий историк похож на сказочного людоеда: «Где пахнет человечиной, там, он знает, его ждет добыча».( Ibid. P. 4. ) Общественный человек, человек в социальной группе, в обществе — таков предмет исторического исследования. Блок протестует против искусственного расчленения человека на homo religiosus, homo oeconomicus или homo politicus — история призвана изучать человека в единстве всех его социальных проявлений. Общественные отношения и трудовая деятельность, формы сознания и коллективные чувства, правотворчество и фольклор — в этих ракурсах выступает человек в работах Блока. Изучение техники, экономики, сельского пейзажа, политических или правовых учреждений не должно скрывать людей, которые их создали или на них воздействовали и использовали. «Кто этого не усвоил, тот, самое большее, может стать чернорабочим эрудиции».( Ibid) История призвана охватить общественную жизнь людей в ее полноте, в их взаимосвязях, со всех сторон.
Иронизируя над эрудитами, «для которых крестьянин прошлого существует лишь для сочинения удобных юридических диссертаций» («Их крестьяне, — поддерживает эту мысль Февр,— обрабатывали только картулярии, притом хартиями вместо плугов» (В кн.: Блок М. Характерные черты французской аграрной истории. С. 25. )), Блок настаивал на том, что человек давних времен не должен оставаться «пустым фантомом». Историк стремится к точности изображения изучаемой им эпохи. Но «быть точным — значит быть конкретным». Обнаруживаемые в средневековых документах крестьяне, утверждал Блок, «должны предстать существами из плоти и костей, которые работают на подлинных полях, испытывают настоящие трудности. Их сознание, зачастую темное для нас, как, несомненно, и для них самих, тем не менее дает историку великолепный сюжет для исследования и воскрешения» (Block М. Les caracteres origmaux..., t. II. P. XXVII. ).
Блоку были близки слова Мишле: «История — это воскрешение». Писать историю, в которой действуют живые люди, — таково требование, трудно выполнимое, но императивное. Как этого добиться?
Прежде всего, по мнению Блока, необходимо по возможности изучить среду, в которой существовали люди: природные условия, средства коммуникации, обмен, состояние техники. «Наивно претендовать на понимание людей, не зная, как они себя чувствовали» (Block M. La societe feodale. P. 115—116. ). Историк не может не поставить вопросов о плотности населения в изучаемую эпоху, о продолжительности жизни, физическом состоянии человека, о гигиенических условиях, в которых он жил. Новый для исторической науки вопрос — человеческая чувствительность. «Взрывы отчаяния и ярости, безрассудные поступки, внезапные душевные переломы доставляют немалые трудности историкам, которые инстинктивно склонны реконструировать прошлое по схемам разума; а ведь все эти явления существенны для всякой истории и, несомненно, оказали на развитие политических событий в феодальной Европе большое влияние, о котором умалчивают лишь из какой-то глупой стыдливости» ( Ibid. P. 117. ).
Мыслители прошлого исходили из уверенности, что во всех перипетиях истории в ней оставалось нечто неизменное — человек. Историки охотно рядили своих современников в костюмы разных периодов, приписывая людям иных эпох собственные способы восприятия мира и реакции на социальное и природное окружение. Наука нового времени приходит к противоположному выводу: человек изменчив, в частности изменчива его психика. Наука коллективная психология, добившаяся немалых успехов как раз во Франции, оказала на Блока и Февра значительное влияние. В истории чувств и образа мышления они видели свои «заповедные угодья» и увлеченно разрабатывали эти темы.
Не показательно ли, что одна из ранних монографий Блока специально посвящена анализу массовой психологии средневековья? В книге «Короли-чудотворцы» Блок прослеживает возникновение и историю веры населения Франции и Англии в чудодейственную силу своих монархов. Король — наместник бога, получивший помазанье церкви, обладал в глазах своих подданных чудесным даром, с помощью которого мог простым прикосновеньем исцелять больных золотухой. Исследование Блока затрагивает широкий комплекс проблем: веру в сакральную природу королевской власти, убеждение в силе магии, коллективные представления, которые оказываются устойчивыми на протяжении многих веков: в Англии эта вера продержалась вплоть до начала XVIII века, во Франции — до конца первой четверти XIX века. «Суеверие», «предрассудок», «заблуждение» — эти квалификации (от которых не свободна книга молодого Блока) ничего не объясняют, и для постижения подобных социально-психологических феноменов потребовался понятийный аппарат социологии и истории религии. Комплексное изучение ритуала, символов, верований, фольклора наметило тот путь, по которому пошла историческая антропология (как склонна называть себя ныне отрасль исторического знания, сосредоточивающаяся на всестороннем анализе человека в обществе). Перед нами в данном случае (а таких или сходных явлений история средневековья знает немало) — не идеи «в чистом виде», не плод внушения церковью «простецам» выгодных ей верований, а проявление коренных установок коллективного сознания, которые на определенном этапе были использованы монархией и духовенством в собственных целях.
Устарела ли книга Блока, со времени появления которой минуло более шести десятков лет? Недавно во Франции было осуществлено ее переиздание. В своем обстоятельном предисловии Жак Ле Гофф демонстрирует значение труда Блока для дальнейших исследований социально-психологических аспектов истории. Он указывает, в частности, на то, что в этом труде уже содержатся наметки теории «времени большой длительности», впоследствии разработанной Фернаном Броделем. В самом деле, предмет исследования Блока — верования, столетиями сохранявшие свою силу, ибо ментальность изменяется чрезвычайно медленно. Блок придерживался мнения, что обычай исцеления королями золотушных был зафиксирован уже в XII веке, но недавние исследования Ф. Барлоу и Ж. Ле Гоффа внесли в этот тезис коррективы: доказанным можно считать его существование с середины XIII века ( Barlow F. The King's Evil.//English Historical Review. 1980. Vol. 95. N 374. P. 3—27; Block M. Les rois thaumaturges. Preface de J. Le Goff. Pans, 1983. P. XIII.). В любом случае перед нами явление, обнаружившее огромную устойчивость и исчезнувшее, собственно, вместе со средневековьем.
К столь широкому и интенсивному изучению ментальностей, какое было предпринято в «Королях-чудотворцах», Блок впоследствии не возвращался, сосредоточив свои научные интересы на вопросах социальной и аграрной истории средневековой Европы. Однако в его наиболее капитальном труде «Феодальное общество» содержатся очерки, посвященные «особенностям чувств и образа мыслей» в первый период средневековья, и здесь Блок останавливается на отношении человека к природе и ко времени, на религиозности, коллективной памяти, эпосе и праве — на ряде черт человеческой ментальности, рассматривая их в тесной связи с анализом социальной структуры и основ материальной жизни.
Отказ Блока в более зрелый период его творчества продолжить исследования в области ментальности, по мнению Ле Гоффа, в немалой мере был вызван холодным приемом «Королей-чудотворцев» средой историков, большинство которых тогда еще не было подготовлено к такого рода постановке вопроса. Ныне представители «новой исторической науки» во Франции и в других странах, которые считают Блока основоположником исторической антропологии, ссылаются в первую очередь на его «Королей-чудотворцев», труд, возникший в Страсбурге в обстановке интенсивных интеллектуальных контактов и дискуссий со специалистами разных гуманитарных дисциплин.
Проблема социальной психологии имеет существенное значение для исторической науки. И вовсе не потому, что она, как иногда представляют, помогает «оживить» прошлое. Не принимая ее во внимание в должной мере, историк рискует впасть в «самый непростительный из всех грехов» — в анахронизм, приписав людям других времен и другой культуры, нежели та, к которой принадлежит сам историк, несвойственные им эмоциональные установки и нормы поведения. Общественное поведение — важнейшая категория социологии и социальной психологии, до того по существу не проникавшая в историческую науку. Homo sapiens пропускает через фильтры своего сознания весь мир, в котором живет и действует. Поскольку же мир этот исторически изменчив, то изменчиво и сознание людей. Оно детерминировано всем строем общества, его культурой, религией, господствующими нравственными нормами. Человек — член социальной группы, которая в значительной мере моделирует его сознание и определяет его поступки.
Но проблему сознания приходится понимать достаточно широко. Блок замечает, что заблуждаются те историки и психологи, которые обращают внимание только на «ясное сознание». «Читая иные книги по истории, можно подумать, что человечество сплошь состояло из логически действующих людей, для которых в причинах их поступков не было ни малейшей тайны». Это — совершенно ошибочное мнение, и «мы сильно исказили бы проблему причин в истории, если бы всегда и везде сводили ее к проблеме осознанных мотивов» (Block M. Apologie pour I'Histoire P. 101, 102 ). Помимо всего прочего, историку нередко приходится сталкиваться с «представлениями, сопротивляющимися всякой логике» (Block M. La Societe feodale. P. 525.).
Интерес Блока к явлениям ментальной жизни масс был чрезвычайно устойчив. Во время первой мировой войны, находясь на фронте, молодой Блок наблюдал своеобразный феномен: распространение слухов в условиях господства устного слова, созданных контролем военной цензуры и как бы возродивших определенные аспекты атмосферы того далекого прошлого, когда письменная информация оставалась достоянием немногих, — урок, по его словам, очень поучительный для медиевиста (Block M. Melanges histonquts. T. 1. P. 41—57; Idem. Souvenirs de guerre 1914—1915. Pans 1969. ). Это наблюдение Блока, который и на войне не переставал быть историком, способствовало его пониманию природы распространения сведений в обществе, где «царил старик Наслышка» и где единственно возможной или, по крайней мере, единственно надежной была устная передача информации. В таком обществе воздействие баснословного на человеческое сознание было несравненно более мощным, чем в обществе с развитыми средствами коммуникаций. — в последнем атмосфера, благоприятная для размножения ложных слухов, складывается преимущественно в особых, временных ситуациях. В средние века граница между явной выдумкой и истиной проходила не там, где она проходит в новое время, свидетельство тому — вера в фальшивки, мощи, чудеса, знамения, легенды и т. п. Но это обстоятельство — один из факторов, порождавших всякого рода напряженные коллективные психические состояния (паники, массовые психозы, эпидемии покаяний, самобичеваний, охота на ведьм и т.п.) и повышенную неустойчивость человеческой психики.
Структура феодального общества, строй его экономики, вся сумма материальных условий жизни, включая и отношение к природе людей средневековья, равно как и господство религии в духовной жизни, порождали, как показывает Блок, особое восприятие времени, а последнему соответствовали специфические формы коллективной памяти — исторические знания, эпос, обычное право. Противоречивость выражений даже в юридических документах, связанная с билингвистическим дуализмом (латынь — универсальный язык письменности — противостояла множеству нефиксированных и текучих народных говоров), неточность счета, отсутствие стандартизированных мер, расплывчатость в определении времени — черты, резко отличающие средневековую цивилизацию от современной. Все они отражают особенности сознания людей феодальной эпохи.
Изучая религиозную жизнь средневекового общества, Блок, вопреки традициям старой историографии, подчеркивает не господство благочестия, а глубокую противоположность между официальным богословием и подлинными народными верованиями и суевериями, подчас не имевшими ничего общего с христианской теологией. Такая постановка вопроса объясняется тем, что свое внимание исследователь обращает прежде всего не на теории, подчас весьма далекие от жизни, а на «направления мысли и чувства, влияние которых на социальное поведение было, по-видимому, особенно сильным» ( La societe feodale. P. 130. ). Внушаемый церковью страх перед адом — один из великих социальных фактов того времени» ( Ibid. P. 135. ).
Культурные идеалы и ценности неразрывно слиты в представлении Блока с социально-экономическими институтами. Идеалы порождаются общественной практикой, но одновременно они и оказывают на нее свое воздействие, тем самым включаясь в нее Нормой поведения рыцаря была щедрость, тогда как стяжание богатств и скопидомство презирались как признаки простолюдинов. «Широта натуры» феодала временами доходила до безудержного расточительства и уничтожения материальных ценностей. В книге «Феодальное общество» Блок приводит яркие иллюстрации подобного поведения членов благородного сословия, которые «из самохвальства» сжигали свои конюшни вместе с дорогостоящими лошадьми, засевали поле серебряными монетами и топили кухню восковыми свечами. Такие экстравагантности, естественно, не были нормой, но они ценны для историка как крайние проявления психологии феодала, стремившегося утвердить свой престиж в глазах окружающих, утрируя требования рыцарской этики. Они проливают свет на человеческую личность, поставленную в исторически определенные условия, в силу которых оценка ее собратьями по классу имеет в ее же глазах большую силу, чем собственная оценка (вернее, последняя целиком зависит от «общественного мнения»). Природа понятия чести — одна из «демаркационных линий между человеческими группами».
Конституирование общественного класса, пишет Блок, сопровождается формированием специфического классового самосознания. Поэтому историк не может пройти мимо проблем идеологии и социальной психологии (Block M. La societe feodale. P. 425, 432—433. ).
Блок придавал исключительное значение истории крестьянства. Но история сервов, по его убеждению, не может ограничиваться установлением их социально-экономического и юридического статуса и его трансформации, изучением их повинностей, материального положения, способов возделывания земли и т. д. Это также история определенного коллективного понятия, а именно — личной свободы и ее утраты. Изучение диалектики категорий свободы и несвободы — важный ключ к пониманию социальной действительности средних веков (Block M. Liberte et servitude personnelles au moyen age. //Block M. Melanges* historiques. T. I. ).
Общественные институты порождают стереотипы мышления и чувств. Вот пример «вездесущности вассальных чувств». Рыцарь выражает свое любовное влечение к прекрасной даме в понятиях, заимствованных из феодального словаря. И этот сдвиг значения — не чисто словесный: «Смешение любимого существа с сеньором соответствовало ориентации коллективной морали, присущей феодальному обществу» ( Block M. La societe feodale. P. 430, 327—328. ).
В целом ряде случаев Блоку удается нащупать, как различные течения исторической жизни «сходятся мощным узлом в сознании людей» ( Block M. Apologie pour 1'Histoire. P. 79. ). Но из этого не следует, что общество утрачивает свою материальность и превращается в продукт сознания людей и что человеческая мысль и чувства — единственная подлинная историческая действительность. История человеческого сознания отнюдь не оторвана от социального развития; как показывает сам же Блок, она непосредственно в него включается, представляя его существенную сторону, мимо которой исследователь не может проходить, ибо ничто в человеческой истории не минует сферы мыслей, представлений, эмоций и все получает от этой сферы определенную окраску. В доказательстве этой идеи — важная заслуга Блока.
Сближение исторической науки с социальной психологией, взаимопроникновение обеих дисциплин — несомненное завоевание наук о человеке. Общественные процессы — единство объективного и субъективного, и именно в качестве этого единства они должны быть изучены. Под влиянием Блока и Февра проблемами социально-исторической психологии занялся ряд историков. К настоящему времени медиевистами и исследователями истории XVI—XVIII вв. уже проделана значительная и многосторонняя работа; перспективность подобных исследований бесспорно доказана ( Подробнее см.: Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры. М., 1972 (2-е изд. 1984); Он же. Проблемы средневековой народной культуры. М., 1981; Он же. Этнология и история в современной французской медиевистике.//Советская этнография, 1984. № 5; Идеология феодального общества в Западной Европе: Реф. сб. М., 1980; Культура и общество в средние века: Реф. сб. М., 1982.).
В трудах Блока, Февра и их последователей нередко встречается понятие mentalite. Оно заимствовано, вероятно, из сочинений известного этнолога и социолога Л. Леви-Брюля. Но Леви-Брюль писал о «пралогическом мышлении» дикарей, и Блок и Февр, несомненно, не вкладывали в термин подобного же значения. Они обозначают этим емким и непереводимым однозначно на русский язык словом то «умонастроение», то «умственные способности», то «психологию» и «склад ума», а может быть, и весь тот комплекс основных представлений о мире, при посредстве которых человеческое сознание в каждую данную эпоху перерабатывает в упорядоченную «картину мира» хаотичный и разнородный поток восприятий и впечатлений; в таком случае французское слово mentalite по смыслу приближается к русскому «мировиденью». Современные французские историки говорят в этой связи, вслед за Февром, об outillage mental, «умственном инструментарии», «психологическом оснащении», имея в виду, что оно не остаётся неизменным в ходе истории, но видоизменяется, перестраивается вместе с общественной структурой.
Сложность изучения психики людей прошлого заключается прежде всего в неразработанности научной методики подобного исследования. Блок был чужд импрессионистическому подходу к истории и не разделял надежд тех историков, которые уповали на свою способность «вживаться» в эпоху, «проникнуться» мыслями и чувствами людей, канувших в Лету. История для него — ремесло, требующее точных и объективных приемов обработки материала. По его убеждению, одним из эффективнейших средств постижения склада ума и мировйденья людей средних веков является анализ их языка. Человеческая мысль не оторвана от способов поведения людей, но органически входит в них и поэтому может быть обнаружена исследованием исторической семантики.
Работая над письменными памятниками, историк сталкивается с языком, на котором писали и говорили люди исследуемого общества. Нет другого способа постичь их мир, помимо расшифровки тех знаковых систем, при посредстве которых они его выражали. Но ученый погружается в стихию исторической лексики не для того, чтобы бездумно следовать ей и оказаться у нее в плену. Он знает, что «появление слова — это всегда значительный факт, даже если сам предмет уже существовал прежде; он отмечает, что наступил решающий период осознания» ( Block M. Apologic pour 1'Histoire. P. 85. ). Поэтому исследователь стремится вскрыть смысл, который вкладывали люди изучаемой им эпохи в свои слова и формулы, и пытается «исторгнуть у них сведения, которых они не собирались давать» (Ibid. P. 40. ).
В смене терминологии, в насыщении старых, по традиции переходящих из поколения в поколение слов и выражений новым смыслом (как убедительно демонстрируют работы Блока, такие смысловые смещения, «семантические мутации», как правило, совершаются исподволь, незаметно для применяющего данный язык общества) отражаются изменения общественных институтов и «потрясения систем социальных ценностей» (Block M. La societe feodale. P. 364. ). Терминологический анализ позволяет прикоснуться к «коллективному бессознательному», лишенному у Блока какой бы то ни было мистичности. Достаточно указать на то, что этот анализ дал ему возможность перейти от формулировок litterati, в которых воплощались официально признанная мудрость и идеи высших слоев общества, к выявлению социально-психологических установок народных масс, лишенных возможности выразить свои настроения и взгляды непосредственно в источниках. Впервые это «молчащее большинство» средневекового общества заговорило собственным языком на страницах исторического исследования; контакт с ним Блоку удалось установить благодаря новой методике изучения исторической семантики. Ученому дороги не одни только сознательно применявшиеся в средние века понятия, отлившиеся в строгие и законченные формулировки, но и такие ненароком встречаюшиест в источниках слова и выражения, которые «симптоматичны в силу своей наивности» (Ibid. P. 469. ).
Изучение коллективной психологии людей прошлого означает распространение принципа историзма и на сознание человека, который по природе своей является «великой переменной величиной (Block M. Apologie pour 1'Histoire. P. 103. ).
VI
Для того чтобы понять место Марка Блока во французской историографии (впрочем, только ли во французской? — Влияние его работ ныне охотно признают ученые разных стран) ( Perrin Ch.-E L'ceuvre historique de Marc Bloch//Revue Historique. 1948. T. 199; Dollinger Ph. Notre maitre Marc Bloch. L'hislorien et sa methode. // Revue d'histoire economique et sociale. 1948. Vol. 27. N 2; Walker L., Bloch Marc. Feudal Society//History and Theory. 1963. Vol. III. N 2; Born К. Е. Neue Wege der Wirtschafts- und Sozialgeschichte in Frankreicb: Die Historikergruppe der Annales//Saeculum. 1964. Bd. 15. H. 3; Cinzburg C. A proposito della raccolta dei saggi di Marc Bloch //Studi medievali. 1965. 3e ser. VI, 1; LUustemeyer M. Die Annales: Grundsatze und Methoden ihrer neuen Geschichtswissenschaft // Vierteljahrschrift fur Sozial- und Wirtschafts-geschichte. 1967. Bd. 54. H. 1; Cinzburg C. Pref azione. // Bloch M. I re taumaturghi. Torino, 1973; Duby G. Pref ace. // Bloch M. Apologie pour 1'histoire ou Metier d'historien. Paris, 1974; Mairct G. Le discours et 1'historique. Paris, 1974; Schmitt /.-C. Bloch (Marc)//La nouvelle histoire. Sous la direction de J. Le Goff, R. Chartier, J. Revel. Paris, 1978. P. 79—82; Colbert R. Emile Durkheim and the Historical Thought of Marc Bioch. // Theory and Society. 1978. Vol. 6. N 1. P. 45—73; Bwke P. Reflections on the Historical Revolution in France: The Annales School and British Social History. Review. 1978. Vol. I. 3/4. P. 147—156.
В июне 1986 г. в Париже состоялась международная конференция по случаю столетнего юбилея Марка Блока.
«Апология истории» вышла в переводе на русский язык впервые в 1973 г. Существует перевод на эстонский язык. Bloch Marc. Ajaloo apoloogia ehk Ajaloolast araet. Tallinn, 1983. Книга переведена также на итальянский, английский, испанский, португальский, немецкий, польский, чешский языки. ), мало прочитать «Апологию истории» и даже все другие его книги и статьи. Сам Блок главную задачу видел не в том, чтобы создать те или иные исследования, сколь бы важным проблемам ни были они посвящены, — смысл своей научной деятельности он усматривал в преобразовании исторической науки, обновлении ее проблематики и методов.
У него, как и у Люсьена Февра, вызывало глубокую неудовлетворенность состояние историографии. «Событийная история», «историзирующая история» — так не без иронии именовали они те труды, которые были посвящены главным образом политическим событиям и игнорировали глубинные процессы, порождавшие эти события. «Традиционная историография» работает по преимуществу аналитически, чураясь синтеза: историки выделяют отдельные вопросы и изучают их изолированно от общего движения истории; интересуясь обособленными и неповторяющимися фактами, это направление неспособно совместить «качественную историю» с «историей количественной». Получаемые таким образом частные результаты, сколь бы ценными они ни были, нередко не включаются в картину исторического развития общества в целом, цивилизации, всемирной истории. Во всяком случае, подобная опасность вполне реальна.
В противовес этой «истории на коротком дыхании», затрагивающей, собственно, лишь «рябь на поверхности», Блок и Февр выдвигали идеал истории массовых явлений, которая ставила бы широкие проблемы и привлекала самые разнообразные исследовательские средства для их решения. Такая наука не может ограничивать себя узкими временными рамками, так как процессы, которые стоят в центре ее внимания, охватывают целые эпохи, большие отрезки исторической эволюции.
Постановка подобных задач перед историческим знанием требует мощного расширения его горизонта. Если история не может сводиться к повествованию о событиях и исторических личностях, то в круг ее рассмотрения необходимо включить целый ряд новых тем. Таковы прежде всего проблемы «человеческой географии», «геоистории»: речь идет не просто об изучении природных условий, в которых живет человек и которые, во многом определяя образ его существования, подвергаются вместе с тем его меняющемуся воздействию, но о систематическом рассмотрении природной среды как компонента социально-исторической эволюции (при этом Блок и Февр решительно выступали против географического детерминизма); следовательно, необходимо укрепление сотрудничества между исторической наукой и географией. История техники, равно как история хозяйства, должна быть объединена с социальной историей, от которой она обычно была оторвана в прежней историографии. Аграрный строй средних веков, системы полей, способы их обработки, трудовая деятельность человека в различные периоды, история труда, движения цен и заработной платы — все это важные темы исторического исследования. Здесь вступают в силу методы количественного анализа, позволяющие выявить объективные тенденции экономической или демографической эволюции.
Социальная структура... Старая историография имела обыкновение подменять ее исследование описанием правовых категорий, не желая видеть за ними движения реальной общественной жизни и ее противоречий. В центре внимания историка, провозглашали Блок и Февр, должны находиться человеческие гpуппы, от малых — например, семья в различных ее формах, и до больших — классов, обществ, цивилизаций. Должны быть вскрыты те силы, которые объединяют людей в группы: способ их хозяйственной деятельности, родство, связи зависимости, форма организации, наконец, присущий этим группам способ восприятия мира, духовная жизнь. «Я не вижу пропасти между социологом и историком», — писал Блок (Revue Historique. 1934. Т. 173. Р. 4. ). Для изучения социальных структур мало выяснить юридические отношения, здесь потребны и совершенно иные подходы, в том числе антропологический и социально-психологический. При подобной постановке проблем даже история искусства или литературы оказывается не специальной дисциплиной, обособленной от истории как таковой, а срезом все той же социальной реальности, способствующим раскрытию мышления людей данной эпохи и, следовательно, проливающим свет на их поведение. При этом, естественно, памятники искусства и литературы, отражающие коллективные представления и идеи, фольклор, данные этнографии, мир ритуалов и жестов, приобретают особую важность для историка культуры, который не ограничивает своего кругозора лишь «вершинами», фиксируя идеи и достижения выдающихся творцов, но обнаруживает вместе с тем и прежде всего формы массового сознания — такие, как «образ чувств и мыслей», широко распространенные и вульгаризированные религиозные представления, коллективную память, отношение к природе, восприятие времени и т. п. Это именно те вопросы, которые обходили стороной представители традиционной историографии.
Обращение Блока к проблемам общественной психологии таким образом, непосредственно связано с пристальным его интересом к социальной истории, к анализу общественных структур, неотъемлемым параметром которых он считал формы сознания и мировосприятия, присущие входившим в них людям. То, что принято называть субъективным планом исторической жизни, включается в план объективного функционирования общества: общественное сознание во всех его формах рассматривается в качестве одной из детерминант человеческого поведения и, следовательно, приобретает значение для понимания жизни социального целого и его частей.
В конечном счете преобразование исторического знания, намеченное Блоком и Февром, было направлено на преодоление разобщенности социальных наук, на объединение всех отраслей истории вокруг общей цели. Из частной гуманитарной дисциплины, одной из многих, занимающихся человеком, историческому знанию надлежит превратиться во всеобъемлющую науку об общественном человеке. Для этого историки должны сотрудничать с географами и экономистами, социологами, этнографами и психологами, искусствоведами, лингвистами и историками литературы, историками науки и техники и статистиками. Необходимо изучать историю с самых разных точек зрения, и прежде всего с точки зрения экономической и социальной, с тем чтобы получить широкий синтез.
Блоку и Февру виделась история, которая не числилась бы по разряду «изящной словесности» (belles lettres), а могла бы по праву называться наукой (science) (Febvre L. Combats pour 1'Histoire. Pans, 1953. P. 20. ). Продолжатель дела Февра и Блока — крупный современный историк Фернан Бродель — повторил по существу ту же мысль: «Я настаиваю: могут быть различные истории, но лишь одна-единственная — научная история» (Annales. Economies, societes, civilisations. 1961. Vol. 16. P. 499. ).
Историю прошлого, подчеркивали Блок и Февр, невозможно отрывать от современности, ибо современность только и может дать верный взгляд на прошлое — не в том, разумеется, смысле, что историк подтягивает минувшие эпохи к своему времени и модернизирует их (напротив, Блок неустанно предостерегал против опасности переноса понятий, применяемых в новое время, на другие общества и периоды), а в том, что именно современность ставит перед историком проблемы, подлежащие изучению, и открывает его взору историческую перспективу во всей глубине. Пониманием этой связи настоящего и прошедшего подлинный историк отличается от антиквара.
Таковы принципы, провозглашенные Блоком и Февром на страницах журнала «Анналы», основанного ими в 1929 г. Уже при зарождении журнала они выразили намерение бороться «против разграничений и замкнутости, которые разделяют, искажают, изолируют историю», обособляя отдельные периоды и специальные исторические дисциплины. С этих пор и вплоть до начала II мировой войны Блок постоянно сочетал интенсивную исследовательскую и преподавательскую деятельность с руководством журналом. В «Анналах» им было опубликовано немало статей и огромное число рецензий, обзоров, редакционных заметок и других материалов, которые при необычайном разнообразии сюжетов объединены мыслью редактора-ученого, неуклонно и целеустремленно осуществлявшего свои планы. Людей, лично знавших Блока, покоряли его энергия, богатство идеями, которыми он щедро делился с коллегами и учениками, готовность помочь другим, его способность одновременно охватить прошлое и современность. «Анналы», по выражению одного историка, были мастерской Блока, в широкие окна которой он охотно позволял заглянуть (Annales d'histoire economiquetet et sociale, N 1, 1929, P. 1—2. ).
«Анналы» — любимое детище Блока и Февра, трибуна, с которой их голоса были слышны особенно отчетливо. Поддерживая в историографии все новое, отвечавшее их взглядам, редакторы «Анналов» резко критиковали традиционную «историзирующую историографию» за отсутствие свежих идей, рутинность в подходе к материалу. Скрупулезный историк, враг схематизма и голого социологизирования, Блок настаивал на том, чтобы историческая наука выдвигала актуальные проблемы: «Чем больше проблемы будут господствовать над фактом, тем больше наши исследования приблизятся к тому, что является в социальных науках подлинной задачей истории» ( Annales d'histoire sociale, 1940/1941. P. 161. ).
К сожалению, недостаточное знакомство Блока и Февра с марксизмом и марксистской историографией изолировало их от наиболее плодотворного направления научной мысли современности и вынуждало идти ощупью там, где давно уже были выдвинуты и разработаны методологические основы общественных наук. Поэтому при несомненной прогрессивности взглядов выдающихся французских историков они и их журнал не были свободны, как мы увидим, от некоторых серьезных методологических изъянов.
«Анналы экономической и социальной истории» (1929—1938), «Анналы социальной истории» (1939—1941), непериодические «Сборники по социальной истории» под редакцией Февра в годы немецкой оккупации, наконец, «Анналы. Экономика, общества, цивилизации» (с 1945) — эти изменения в названии журнала отражают поиски его руководителями наиболее адекватного выражения программы, которую провозглашали и стремились осуществить Блок и Февр, а вслед за ними и Бродель и нынешняя редакция журнала. Множественное число, в котором в теперешнем названии употреблены термины economies, societes, civilisations, указывает на то, что журнал освещает все эпохи истории и самые различные культуры и общества, от древнейших до современных.
«Анналы» — не просто один из многочисленных исторических журналов. Он занимает среди них особое место. Главное, чем выделяются «Анналы» из ряда других западных периодических изданий по истории, — это именно неуклонное проведение в жизнь кратко сформулированного выше замысла: преобразование и совершенствование исторического метода и исторического знания. Отсюда повышенный интерес к общим вопросам, к работам, по-новому освещающим историю или представляющим собой попытки синтеза; отсюда же и пристальное внимание к проблемам, возникающим на «стыке» истории и других научных дисциплин. Отличает журнал живость, мы бы сказали, изящество стиля, которыми он, вне сомнения, обязан своим создателям: Блок и Февр были не только выдающимися историками, самыми крупными во Франции нашего столетия, но и прекрасными стилистами, продолжавшими в этом смысле лучшие традиции французской культуры. Литературный стиль «Анналов», конечно, выражает прежде всего стиль мышления, присущий Блоку, Февру и их сотрудникам. Широта кругозора и смелость в постановке проблем плохо мирятся с «академическим», тяжеловесным изложением, характерным для столь многих сочинений по истории. Ознакомившись с образцами работ Блока, читатель может составить себе известное представление и о стиле «Анналов» (Скрупулезно точный во всех ссылках на источники и литературу, свидетельствах честности и добросовестности ученого, Блок вместе с тем был против загромождения страниц книги научным аппаратом, нередко прикрывающим скудость или банальность собственной мысли автора. ).
Нередко говорят о «школе "Анналов"», имея в виду общность взглядов на историю и на задачи исторической науки, присущих как Блоку и Февру, так и историкам, которые примкнули к ним или продолжили созданную ими традицию. Однако сами основатели журнала категорически отрицали существование такой «школы»: понятие «школы», по мнению Блока, предполагает «дух хора», решительным протестом против которого является самое существование «Анналов». Они предпочитали говорить о духе «Анналов» или о группе «Анналов», о «новой исторической науке».
Ныне, пожалуй, особенно трудно относить историков, группирующихся вокруг «Анналов», к единому научному направлению, с общностью теории, методологии, подходов к изучению истории. Наряду с учеными, прежде всего медиевистами и «модернистами» (специалистами по истории Европы XVI—XVIII вв.), которые придерживаются Блоковской программы «глобального» изучения социальной и ментальной истории и разрабатывают проблемы исторической антропологии (Ж. Дюби, Ж. Ле Гофф, Э. Леруа Ладюри, Ж.-К. Шмитт, Р. Мандру, П. Тубер и другие), к группе «Анналов» принадлежат и историки, далеко отошедшие от заветов «дедов» и «отцов» журнала. Достаточно упомянуть недавнее выступление Ф. Фюре, который поставил под сомнение по существу все главные темы «школы», включая «глобальную» (или «тотальную») историю и изучение ментальностей (Furet F. L'atelier de 1'histoire, Paris, 1982; Idem. I metodi delle scienze sociali nella ricerca storica e la «storia totale». // La teoria della storiografia oggi. Milano, 1983, p. 117—140. Критику этой позиции см.: Carevic A. La storia, dialogo con. gli uomini delle eta passate. // Ibid. P. 231—237. Cp. Faber K.-C. Cogito ergo sum historicus novus. Bemerkungen zu Die Geschichte der Annales, erzahlt von Francois Furet. — Historische Zeitschrift, 1983. Bd. 236, H. 3. S. 529—537. ).
И все же, несмотря на значительные сложности и противоречия, можно констатировать существование течения в западной историографии (не в одной Франции, но и в других странах), представители которого в той или иной мере испытали на себе влияние идей «Анналов» и разделяют, а подчас и развивают дальше взгляды, в свое время сформулированные Блоком и Февром ( В этой статье нет возможности, подробно рассматривать все аспекты отношения нынешнего руководства «Анналов» к наследию Блока. См. об этом: La nouvelle histoire; Соколова М. Н. Современная французская историография. М., 1979; Долин В. М. Историки Франции; Афанасьев Ю. Н. Историзм против эклектики; Он же. Эволюция теоретических основ школы «Анналов». — Вопр. истории, 1981, № 9; Он же. Вчера и сегодня французской исторической науки. — Вопр. истории, 1984, № 8. ). Воздействие этих взглядов на историков Запада осуществляется не только через журнал, но и через парижскую «Школу высших исследований в социальных науках» и «Центр исторических исследований»; «Общество Марка Блока» публикует труды представителей этого направления в серии "Тетради «Анналов»".
«Анналы» выступают за творческое международное сотрудничество историков, в том числе и придерживающихся различных мировоззрений и методологий. Свои страницы редакция предоставляет как французским историкам-марксистам, так и ученым из социалистических стран ( В свое время со страниц «Анналов» прозвучал упрек в адрес западногерманских историков, вызванный их негативным отношением к историческому материализму и игнорированием советской историографии. См.: Mandrou R. A cote du Congres. Une mise en accusation du materialisme historique. — Annales. E. S. C, 16e annee, 1961. N 3. P. 518—520. ). Необходимость координации научных исследований на международном уровне редакция «Анналов» обосновывает прежде всего тем соображением, что широкие задачи, которые стоят ныне перед исторической наукой, уже невозможно решать при традиционной организации ремесла ученого-одиночки, трудящегося в тиши своего кабинета. Февр писал в 1949 г.: «через одно-два поколения старый господин наподобие тех, каких изобразил Анатоль Франс: восседающий в своем кресле в окружении каталожных ящиков, предназначенных для его исключительного пользования, — завершит свою жизнь чудака. Он уступит место руководителю бригады ученых, разрабатывающих общую проблему» ( Febvre L. Combats pour 1'Histoire. P. 427. ). Применение историко-сравнительного метода которому Блок придавал огромное значение, в особенности диктует необходимость кооперации многих специалистов. Одним из средств группировки разных ученых вокруг решения общей проблемы явилось составление анкет-вопросников, посвященных этой проблеме. Разработку и публикацию анкет «Анналы» начали по инициативе Блока; такова, например, постановка вопроса о системах полей и аграрной картографии Европы. Вопросник предполагает специальную методику исследования, и Блок выступал на страницах «Анналов» с соответствующими рекомендациями. Эту традицию продолжает и нынешняя редакция «Анналов» ( Отдельные номера журнала, опубликованные за последние годы, специальна посвящены важным «междисциплинарным» проблемам. Таковы, например, «Биологическая история и общество», «История и урбанизация», «История и структура», «Вокруг смерти», «Исторический источник и его критика» — Annales. E. S. С. 1969. 24е аnneе. № 6; 1970. 25е annee. N 4; 1971. 26e аnneе, N 3—4; 1976. 31е annee, N 1; 1982. 37e аnneе, N 5—6.).
Фернан Бродель, который принял на себя руководство журналом после кончины Февра, утверждал, что основная «парадигма» «Анналов» (т. е. принципиальный подход к проблематике, комплекс методов, определение горизонта научных исследований) была создана в первый период существования «Анналов», в 1929—1940 гг. Именно Блок и Февр начали и энергично вели борьбу против традиционной историографии за утверждение новой, более всеобъемлющей и смело ищущей исторической науки. Их преемникам, поколению Броделя и поколению, которое ныне принадлежит к «школе "Анналов"», уже было легче, поскольку общая ориентация и прорыв к «глобальной истории» были определены основателями журнала (Braudel F. Foreword. // Stoianovich T. French Historical Method The Annalet Paradigm. Ithaca and London, 1976, p. 9—17.).
Блоку не довелось быть свидетелем победы нового научного направления. Февр и в особенности Бродель возглавляли «школу "Анналов"» на этапе утверждения ее позиций и оформления ее в ведущую, наиболее влиятельную и престижную силу в западной исторической науке. «Потомки» одиноких борцов, подвергавшихся ограничениям и гонениям, завоевали доминирующие высоты в интеллектуальной жизни Франции, со всеми вытекающими из этих позиций положительными и негативными последствиями.
«Мыслить глобально» — таков девиз Блока, Февра, Броделя. Но что это означает? Подводя предварительные итоги своего жизненного труда и оценивая работу научного направления, которое ом долгое время возглавлял, Бродель отвечал на этот вопрос «создавать единственную форму истории, способную ныне нас удовлетворить» (Бродель Ф. Свидетельство историка.//Французский ежегодник 1982. М . 1984. С. 187. ). Нужно отметить, что подобно тому как среди историков, группирующихся вокруг «Анналов», нет единства, так отсутствует оно и в отношении к идее «глобальной» или «тотальной» истории. Однако наиболее серьезные и продуктивно работающие историки этого направления отстаивают именно такой подход (Le Coff ]., Toubert P. Une histoire totale du moyen age est-elle possible? '/ Actes du 100 congres national des societes savantes. Section de philologie et d'histoire jusqu'a 1610. Paris, 1977. P. 31—44.). Одна из характерных черт той новой истории средневековья, какая вырисовывается в трудах Блока и его продолжателей, — ее «рурализация»: упор все более делается не на город (такова была линия О. Тьерри—А. Пиренна), а на деревню (линия М. Блока—Ж. Дюби), причем имеется в виду не одна только аграрная история, но и история мыслительных установок, способов мировосприятия и поведения (Le Coff. Pour un autre Moyen Age. P. 339. ). С этим новым подходом связан и особый упор на изучение социальных и ментальных структур, изменения которых обнаруживаются лишь при применении к ним большого временного масштаба. Самое понятие «средневековье» Ле Гофф склонен распространять на европейскую историю с III по XVIII—качало XIX в. — но это прежде всего история сельская, история медленных ритмов, традиций, устойчивых стереотипов, а не динамичная, «нервная» история города, поднимающейся буржуазии, высокоинтеллектуальной культуры, это история, которая во многих своих подходах сближается с этнологией, — историческая антропология (Le Coff J. Pour... P. 10 sq., idem. L'imaginaire medieval. Essais. Paris, 1985. P. VIII, 7—13. ), которая выделяет черты отличия человека другой эпохи и иной культуры от человека наших дней. В этом смысле новый подход к истории прошлого предполагает более последовательное и углубленное проведение принципа историзма.
Определенное оздоровляющее воздействие группы Блока на состояние современной западной историографии широко признано. Американский историк, подчеркивая заслуги Блока и его единомышленников, нашедших «смелость строить структуры объяснения, которые одновременно и лучше согласуются с фактами, и более логически последовательны, чем прежние», пишет: «Когда я начинал свои аспирантские занятия четверть столетия тому назад (Эти слова были написаны в 1964 г. ), атмосфера казалась совершенно иной — большинство из нас было угнетено сознанием того, что основная работа уже проделана: все документы подобраны, канон их интерпретации установлен. Мы чувствовали себя эпигонами, работающими в тени великих историков предшествующих поколений». Ныне, продолжает тот же автор, «мы испытали новую надежду. Мы увидели, что если хоть немного повернуть традиционную призму исторического видения, открывается целый мир новых возможностей... Вполне вероятно, что историческая наука вступила сегодня в период быстрых перемен и прогресса, аналогичный тому, который пережила физика в первые три декады двадцатого столетия» ( Hughes H. S. History as Art and as Science. P. 19—21. ).
Тем не менее остается вопрос: каковы те «структуры объяснения», которые предлагает Блок?
VII
Читатель «Апологии истории» не пройдет мимо раздела, озаглавленного «Судить или понимать?». Блок справедливо протестует против поспешности, с какой иные историки выставляют высокий или низкий «балл за поведение» историческим деятелям или событиям прошлого, вместо того чтобы постараться понять и объяснить эти явления. Но вместе с тем возникает сомнение: не упростил ли Блок вопрос, сформулировав его в виде дилеммы: либо судить, либо понимать? Впрочем, ведь и сам Блок не мог удержаться на позиции бесстрастного свидетеля истории: в своей книге «Странное поражение» он не только анализирует и объясняет, но и судит, выносит приговор. Могут возразить, что в данном случае он шел по горячим следам событий, которые произошли совсем недавно и еще не привели к окончательному результату; к тому же историк принимал в них непосредственное участие. Но способен ли ученый быть вполне нейтральным и свободным от оценочных суждений в человеческих делах, даже если он подходит к ним «без гнева и пристрастия», скажем, в силу большей временной дистанции? Общественные науки в этом смысле отличаются от наук о природе. Мы вместе с Блоком готовы посмеяться над химиком, который ныне стал бы делить газы на «добрые» и «злые». Однако история — не естествознание, и идея полной ее беспартийности — иллюзия ( См. Кон И. С. Философский идеализм и кризис буржуазной исторической мысли. М., 1959. С. 379. Иной точки зрения придерживается Ф. Бродель. См. его замечания к переводу на французский язык статьи советской исследовательницы А. Д. Люблинской о работе Марка Блока «Характерные черты французской аграрной истории» (Annales. Economies, societes, civilisations. 1959. He annee. N 1. P. 91—92). ).
Но оставим в стороне вопрос о беспристрастности и суждениях, обратимся к проблеме объяснения исторического процесса в трудах Блока. Именно в этой проблеме, в способах ее решения с наибольшей ясностью раскрываются теоретические, методологические принципы историка.
Экономическая и социальная история, социальная история, неразрывно связанная с историей экономики, — такой видел историю Блок. Economies, societes, civilisations — эти термины, выделяющие наиболее существенные, с точки зрения теперешних издателей «Анналов», категории истории, указывают на то, что в центре внимания историков этого направления находятся исторические объекты, характеризующиеся большой временной длительностью ( Braadel F. La Mediterranee et le Monde mediterranean a 1'epoque de Philippe II. Paris. 1949; idem. Histoire et sciences sociales. La longue duree. // Annales. Economies, societes, civilisations. 1958. 13е annee, N 4.). В «иерархии сил», действующих в истории, они различают три основные группы, обладающие собственными ритмами: «постоянства», «структуры» и «конъюнктуры». «Постоянства», «неизменяемости» (permanences) — так характеризуются прежде всего природно-географические условия, в которых существует и развивается общество. «Структуры» — это долговременные факторы истории, экономика, социальные институты и процессы, духовный строй общества (религия, философские системы, наука, искусство). «Конъюнктуры», напротив, быстро изменчивы; таковы кривые движения народонаселения, объема производства, цен, заработной платы. «Экономика», «общество», «цивилизация» — структуры, отличающиеся большой протяженностью и устойчивостью во времени, — вот, по убеждению Блока и его группы, подлинный предмет исторического изучения.
Итак, «иерархия сил», действующих в истории. Но каковы отношения, причинные связи внутри этой иерархии? «Структуры», очевидно, представляются главными движущими ее моментами. Но ведь и сами структуры в высшей степени неоднородны; они охватывают по сути дела все: от экономики и социального строя до тончайших процессов духовной жизни. Кроме того, между разными сторонами общественной действительности нет полного соответствия. Блок сочувственно цитирует слова А. Фосильона о том, что «в один и тот же период политика, экономика и искусство не находятся в точках равной высоты на соответственных кривых», и добавляет: «никогда не находятся» ( Block M. Apologie pour 1'Histoire. P. 78. ). Ритм социальной жизни складывается из множества ритмов ее компонентов. Что же здесь следует выделить как определяющее начало? Не сводится ли все к простому взаимодействию структур?
Блок, его коллеги и последователи настаивали на том, что история должна быть изображением жизни общества во всех ее формах. Нельзя не приветствовать стремление изучать «всю историю», в максимально возможном числе аспектов. Согласимся с тем, что всякое ограничение предмета исторического познания чревато искажением подлинной картины действительности, ее обеднением.
Не приходится возражать и против мысли, что сколько-нибудь значительное и сложное социальное явление нуждается в объяснении, учитывающем целый ряд причин и обстоятельств. И тем не менее невозможно истолкование исторических феноменов, которое ограничивалось бы одним перечнем факторов, без выделения среди них решающих, определяющих. Ведь «иерархию сил» можно понимать по-разному. В чем же видят Блок и другие представители школы «Анналов» эти основополагающие причины исторического развития?
Со словами, на которых обрывается «Апология истории»: «причины в истории, как и в любой другой области, нельзя постулировать. Их надо искать» ( Ibid. P. 103. ), — полностью согласится всякий серьезный историк. Точно так же по сердцу ему придутся и другие слова: «Наука расчленяет действительность лишь для того, чтобы лучше рассмотреть ее благодаря перекрестным огням, лучи которых непрестанно сходятся и пересекаются. Опасность возникает только с того момента, когда каждый прожектор начинает претендовать на то, что он один видит все, когда каждый кантон знания воображает себя целым государством» ( Ibid. P. 75. ). Априоризм — злейший враг науки. Нет ничего хуже, чем подгонять живую жизнь под раз и навсегда установленные абстрактные схемы. Мы хорошо помним известное предостережение об опасности превращения неумными схематиками самой умной философской теории в «универсальную отмычку».
К сожалению, Блоку не довелось написать тот раздел «Апологии истории», в котором, как явствует из сохранившегося первоначального плана книги, он намеревался рассмотреть проблему объяснения в истории. Имеющиеся в готовом тексте рассуждения о причине и поводе в истории недостаточны для того, чтобы судить о предполагаемом решении этой проблемы. Но в нашем распоряжении — труды ученого, и в них, очевидно, в какой-то мере воплотились его взгляды на природу исторической интерпретации.
Как мы уже знаем, Блок был прежде всего историком экономических отношений. «Характерные черты французской аграрной истории» — главное, но не единственное сочинение, в котором выразился его глубокий интерес к проблемам экономики. Достаточно сказать, что статьи Блока на эти же темы, опубликованные им после 1931 г., т. е. после выхода в свет названной книги, составили в посмертном ее переиздании дополнительный объемистый том — красноречивое свидетельство неослабного внимания ученого к истории хозяйства, сельскохозяйственной техники, положению крестьян и другим вопросам аграрной истории средних веков и нового времени. Посмертно было издано также несколько больших работ Блока по экономической истории: «Очерк истории денег в Европе», «Французская сеньория и английский манор» и др. Исследование экономического строя общества занимало столь большое место в его творчестве, что это само по себе заставляет предположить: среди факторов исторического развития Блок придавал особое значение экономике. Как справедливо отмечалось советскими учеными, его исследования аграрной истории составили своего рода эпоху — по широте охвата материала и по глубине постановки проблем и оригинальности их решения они выделяются во всей зарубежной историографии.
Но исследование экономических отношений не было для Блока самоцелью: за ними он неизменно видел людей и стремился обнаружить их полнокровную жизнь.
Когда же от «разнообразия человеческих фактов» Блок переходит к их единству, он видит его в сознании. Предмет истории, на его взгляд, «в точном и последнем смысле — сознание людей. Отношения, завязывающиеся между людьми, взаимовлияния и даже путаница, возникающая в их сознании, они-то и составляют для истории подлинную действительность» ( Block M. Apologie pour 1'Histoire. P. 76. 1.). Историк, рассматривающий движение самых различных общественных феноменов — экономики, структуры классов или групп, верований, политические кризисы, — наблюдает, по словам Блока, как они смыкаются в человеческом сознании ( Ibid. P. 79. Cp. P. 101. Предлагая шире применять понятие «поколение», которое, по его мнению, достаточно гибко, для того чтобы выразить явления человеческой жизни, Блок видит в нем общность прежде всего психологическую: оно обладает сходством мышления, духа, умонастроения).
Что означают эти утверждения?
Взятый в отрыве от конкретной ткани произведений Блока тезис, гласящий, что общество есть «продукт индивидуальных сознаний», звучит как возрождение субъективистских взглядов на историю. Превращать историю общества в историю его мышления, пусть даже и коллективного, и видеть в последнем фактор, объясняющий социальное развитие, — вредная и опасная тенденция. Таков приговор, вынесенный одним из современных представителей группы «Анналов», и с ним в этом нельзя не согласиться ( Жак Ле Гофф. Существовала ли французская историческая школа «Аnnаles»?//Французский ежегодник, 1968. М., 1970. С. 357. ). Тем не менее не будем придираться к спорным и неудачным формулировкам из книги, которую самому автору не пришлось подготовить к печати, и вспомним лучше, как реализованы эти идеи в исследованиях Блока.
Формы человеческого сознания, культуры всегда интересовали его преимущественно в плане выражения в них социальных связей. Смысл вышеприведенных утверждений, как со всею ясностью следует из работ Блока, заключается в том, что любые явления жизни людей, мыслящих и чувствующих существ, должны неизбежно пройти через их сознание (в широком смысле, включая и «бессознательное»). Выше мы видели, сколь плодотворным был предпринятый Блоком анализ явлений коллективной психологии, направленный неизменно на раскрытие глубин социальной структуры и ее движения. В истории нет автоматизма, однозначной связи причин со следствиями, люди сознательно участвуют в общественной жизни. Факты истории, по Блоку, факты «психологические» потому, что историю творит человек. Социальная целостность, раскрытие которой и есть, по его убеждению, конечная цель исторической науки, выражает себя именно через человеческое сознание, — в нем и «смыкаются» все социальные феномены.
Мироощущение и мировосприятие людей данного общества, их верования, навыки мышления, социальные и этические ценности, отношение к природе, переживание ими времени и пространства, представления о смерти и загробном существовании, толкование ими возрастов человеческой жизни (упомянуты некоторые темы, сделавшиеся предметом интенсивного изучения историков уже после смерти Блока) в каждую эпоху взаимно связаны, образуют некую целостность. Эта «модель мира», или «картина мира», обусловленная социальной и экономической действительностью и культурной традицией, включается в объективные отношения производства и общества. «Субъективная реальность» — то, как люди мыслят самих себя и свой мир, — столь же неотъемлемая часть их жизни, как и материальный ее субстрат. «Картина мира» определяет поведение человека, индивидуальное и коллективное.
Важнейшей категорией современной исторической антропологии является, на наш взгляд, именно социально-культурно мотивированное поведение людей. Материальные факторы их жизни, сами по себе, изолированные, еще не дают разгадки их поступков, ибо поведение людей никогда не бывает и не может быть автоматическим. Изменения рыночной конъюнктуры, война, рост производства или усиление эксплуатации еще не объясняют поведения участников исторического процесса. Все стимулы, исходящие из политической, экономической, социальной сферы, неизменно проходят сквозь «фильтры» ментальности и культуры, получая в них своеобразное индивидуальное освещение, и только в этом преобразованном — нередко до неузнаваемости — виде становятся движущими пружинами социального поведения. Объективные процессы истории сами по себе суть лишь потенциальные причины поведения людей — актуальными, действенными его причинами они становятся, только будучи преобразованы в факты общественного сознания. Поэтому изучение концептуального и чувственного «оснащения» людей данного общества и данной эпохи — обязательное условие понимания их поступков. В центре внимания историка не может не стоять, следовательно, социальное поведение людей — экономическое, политическое, религиозное — со всеми его мотивировками, сколь бы иррациональными и экзотичными они ни казались с точки зрения современного «здравого смысла». Историк, изучая далекую от него эпоху или цивилизацию, сталкивается с другим: с людьми, которые руководствовались в своей жизни собственными ценностями, имели своеобразные представления о самих себе и о социальном и природном универсуме и выработали только им присущие «картину мира» и систему реакций на получаемые из этого мира импульсы. Историк ищет диалога с этим ушедшим в прошлое миром, с тем чтобы «возродить», реконструировать его. Условие успеха на этом пути — проникновение в тайну человеческого поведения, поведения человека в обществе ( См. Гуревич А. Я. «Новая историческая наука» во Франции: достижения и трудности (критические заметки медиевиста). — История и историки. 1981. М., 1985, с. 122—123. Ср.: Розовская И. И. Проблематика социально-исторической психологии в зарубежной историографии XX века. — Вопр. философии, 1972, № 7, с. 128—136; Le Goff ]. Pour un autre Moyen Age. P. 346, 348. ).
Таким представляется нам современное прочтение трудов Блока. Сам Блок не сумел найти убедительного решения проблемы целостного охвата общества путем социально-экономического его анализа. Многообразие общественной жизни и воздействующих на нее факторов он пытался свести к психологическому единству человека, через сознание которого эта жизнь проходит.
Создается впечатление, что Блока, страшившегося «узких доктрин, стеснительных катехизисов» (выражение Февра), не столько волновала, так сказать, онтологическая проблема: «что является определяющим в истории?», сколько возможные способы ее изучения. Как он писал, «у любого исследования есть своя собственная ось» (Block M. La societe feodale. P. 98. ). Не связано ли перемещение этой проблемы в план гносеологии с преувеличением значимости психологического начала в истории и плюрализмом в объяснении ее?
Оригинальные по постановке вопроса и капитальные по исполнению исследования Блока пользуются заслуженным признанием советских ученых. Они высоко ценят его как выдающегося специалиста в области социальной истории, подошедшего в своих конкретных исследованиях ближе, чем кто-либо из западных историков до него, к материалистическому пониманию сущности феодальной формации (Барг М. А. Концепция феодализма в современной буржуазной историографии.//Вопр. истории, 1965. № 1. С. 85—88; Он же. Проблемы социальной истории...; Ястребицкая А. Л. Предисловие.//XIV Международный конгресс исторических наук. Материалы к конгрессу. Проблемы феодализма. М., 1975. Ч. I. ). Особо подчеркивается марксистской научной критикой большая заслуга этого видного организатора исторической науки на Западе — его мужественная защита истории, самый смысл изучения которой был поставлен под сомнение реакционными философами и историками, его выступления против бескрылого эмпиризма, модернизации прошлого и принципиального скептицизма. Воздавая должное Блоку — ученому, поборнику прогрессивных идеалов, человеку, отдавшему жизнь в борьбе против фашизма, историки-марксисты вместе с тем не могут принять ряд его теоретических положений ( См.: Кон И. С., Люблинская А. Д. Труды французского историка Марка Блока.//Вопр. истории, 1955, № 8; Люблинская А. Д. Предисловие.// Блок М. Характерные черты французской аграрной истории. М., 1957; Бессмертный Ю. Л. Феодальная деревня и рынок в Западной Европе XII—XIII веков, с. 13, 309 след, и др. ).
«Апологию истории» Марка Блока невозможно читать без волнения — его любовь к истине, пафос познания, обаяние честного историка, размышляющего о своем ремесле, как и трагизм обстановки, в которой было написано это научное завещание, не оставят равнодушным того, кому дорога наука, поставленная на службу высоким идеалам человечности.
Новое издание русского перевода «Апологии истории» подготовлено в дни столетнего юбилея Марка Блока, когда мысли прогрессивных историков разных стран вновь обращаются к памяти великого ученого, человека и гуманиста.
А. Гуревич